Чехов — Плещееву А. Н., 30 сентября 1889.

Чехов А. П. Письмо Плещееву А. Н., 30 сентября 1889 г. Москва // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. — М.: Наука, 1974—1983.

Т. 3. Письма, Октябрь 1888 — декабрь 1889. — М.: Наука, 1976. — С. 255—256.


691. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

30 сентября 1889 г. Москва.

30 сент.

Здравствуйте, милый Алексей Николаевич! Большущее Вам спасибо за письмо и за указания, которыми я непременно воспользуюсь, когда буду читать корректуру. Не согласен я с Вами только в очень немногом. Так, наприм<ер>, заглавия повести переменять не следует — те прохвосты, к<ото>рые будут, по Вашему предсказанию, острить над «Скучной историей», так неостроумны, что бояться их нечего; если же кто сострит удачно, то я буду рад, что дал к тому повод. Профессор не мог писать о муже Кати, так как он его не знает, а Катя молчит о нем; к тому же мой герой — и это одна из его главных черт — слишком беспечно относится к внутренней жизни окружающих и в то время, когда около него плачут, ошибаются, лгут, он преспокойно трактует о театре, литературе; будь он иного склада, Лиза и Катя, пожалуй бы, не погибли.

Да, о прошлом Кати вышло и длинно и скучно. Но иначе ведь ничего не поделаешь. Если б я постарался сделать это место более интересным, то, согласитесь, моя повесть стала бы от этого вдвое длиннее.

Что касается письма Михаила Фед<оровича> с кусочком слова «страстн...», то натяжки тут нет. Повесть, как и сцена, имеет свои условия. Так, мне мое чутье говорит, что в финале повести или рассказа я должен искусственно сконцентрировать в читателе впечатление от всей повести и для этого хотя мельком, чуть-чуть, упомянуть о тех, о ком раньше говорил. Быть может, я и ошибаюсь.

Вас огорчает, что критики будут ругать меня. Что ж? Долг платежом красен. Ведь мой профессор бранит же их!

Я теперь отдыхаю... Для прогулок избрал я шумную область Мельпомены, куда и совершаю ныне экскурсию. Пишу, можете себе представить, большую комедию-роман и уж накатал залпом 2½ акта. После повести комедия пишется очень легко. Вывожу в комедии хороших, здоровых людей, наполовину симпатичных; конец благополучный. Общий тон — сплошная лирика. Называется «Леший».

Я просил высылать гонорар по частям не столько из деликатности, которую Вы слишком преувеличиваете, сколько из расчета. Если бы мне выслали всё сразу, то я сразу бы и прожил. Я чувствую какой-то зуд и ноздревский задор, когда знаю, что у меня в столе лежат деньги. Когда будете в конторе, то скажите, что первую часть гонорара я жду первого октября, а вторую — первого ноября и т. д. Первого числа я рассчитываюсь с лавочником и с мясником.

Все мои здравствуют и шлют Вам поклон. «Лешего» кончу к 20 октября и пришлю в Питер, а затем отдыхаю неделю и сажусь за продолжение своего романа.

В заседании Комитета, о котором я писал, разбиралось много дел, но всё мелких, мало интересных, хотя и курьезных. Хозяйство ведется превосходно, и Кондратьев человек незаменимый. Александров держится хорошо. Он юрист, и это много помогает нам при разрешении разных дел кляузного свойства.

Поклон Вашим. Будьте здоровы, и еще раз большое спасибо.

Ваш А. Чехов.

Примечания

    691. А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

    30 сентября 1889 г.

    Печатается по автографу (ГБЛ). Впервые опубликовано: отрывки — «Петербургский дневник театрала», 1904, № 29, 18 июля; 1905, № 9, 27 февраля, стр. 2; полностью — Письма, т. II, стр. 401—403.

    Год устанавливается по письму А. Н. Плещеева от 27 сентября 1889 г. (Слово, сб. 2, стр. 269—275), на которое Чехов отвечает; Плещеев ответил 3—4 октября (ЛН, т. 68, стр. 351—352).

  1. ... спасибо за письмо и за указания ~ Не согласен я с Вами только в очень немногом ~ Вас огорчает, что критики будут ругать меня. — Плещеев писал Чехову: «Вчера вечером читал вслух Вашу повесть, дорогой Антон Павлович, бывшим у меня двум приятелям — известному Вам немножко Фаусеку, человеку с большим вкусом и Вашему большому почитателю, — и неизвестному Вам, недавно приехавшему из Ташкента моему старому хорошему приятелю медику-психиатру Тишкову, прикомандированному теперь на два года к Медиц<инской> академии. Думаю, что Вы ничего против этого не будете иметь? По общему нашему мнению (Тишков тоже восхищается Вашими рассказами и только не читал напечатанных в „Северном вестнике“ „Именин“ и „Огней“), у Вас еще не было ничего столь сильного и глубокого, как эта вещь! Удивительно хорошо выдержан тон старика-ученого, и даже те рассуждения, где слышатся нотки субъективные, Ваши собственные, — не вредят этому. И лицо это как живое стоит перед читателем. Прекрасна вышла и Катя. — Страницы, где описывается та ночь, когда старика обуял страх смерти и когда приходит к нему под окно Катя, — производят глубокое впечатление. (Хотя это воздейство организма на других — людей ему близких — кажется, штука проблематическая?) Кое-какие замечания, сделанные во время чтения, сообщаю ниже. Но большинству — повесть несомненно покажется скучной (зачем Вы назвали ее „Скучная история“? Назовите иначе. Зачем давать самому повод к дешевому остроумию прохвостов рецензентов?)... Надо, чтоб критика растолковала глупой толпе, разжевала и в рот положила ей — красоты этой вещи. А где эта критика, на которую можно рассчитывать? Вся она окрысится на Вас — в этом не может быть ни малейшего сомнения — за Ваши сильные рассуждения о русской литературе, об ученых статьях в особенности. Все станут травить Вас — это как бог свят; ждите крупной ругани. Одни обругают просто за то, что вещь напечатана в „Сев<ерном> вестн<ике>“; другие за то, что литераторы и публицисты — на которых намекает и которых боится старый ученый, как швейцаров и капельдинеров, — участвуют в тех самых журналах, которые будут давать о Вашей повести отзыв („Р<усская> мысль“). Я надеюсь — разве на отзыв Суворина; но, пожалуй, он по каким-нибудь соображениям не станет писать. Еще можно ждать похвалы в „Неделе“ — где был так расхвален Ваш „Иванов“. Это очень, очень грустно. — Толпа найдет повесть скучной — по причине отсутствия шаблонной фабулы и обилия рассуждений. Людям понимающим она не может не понравиться; но таких всегда меньшинство... Да еще из этого меньшинства — многие будут или замалчивать или ругать из холопства к Михайловским и Успенским. Печальное, истинно печальное положение у нас независимого, смелого писателя! Я не ощутил никакой длинноты, — немножко разве в том месте, где рассказывается прошлое Кати... Все второстепенные лица — тоже очень живы... Гнеккер, жена старика, прозектор... Есть множество замечаний верных, местами глубоких даже. — Не говорю уже об абсолютной новизне мотива. — Через день или два Вам вышлют корректуры всего рассказа зараз. — Но Архимандрит на велосипеде (это прелесть!), разумеется, цензор похерит, как это ни горестно <...>

    Вот несколько замечаний, которые пришли нам в голову: странно несколько совершенное равнодушие ученого к любовному роману Кати, о котором она ему писала. Он не попытался ничего разузнать об человеке, которым она увлеклась, не принял в ее судьбе никакого участия — между тем как против театра у него нашлись довольно солидные аргументы и он очень долго останавливается на этой теме... а ведь поступление ее на сцену менее важно было, нежели ее любовь. 2) Насмешка Мих<аила> Фед<оровича> над наукой, очевидно, была шуточной выходкой, — бутадой, как говорят французы, — и потому нервозные размышления старика о причинах подобного осуждения науки немного странны.

    3) Почему Гнеккер похищает Лизу и женится на ней — когда он в качестве прохвоста и авантюриста должен знать, что за его возлюбленной родители ничего не дадут?

    4) Письмо, которое Катя при последнем свидании со стариком выронила и на котором тот успел только прочесть слово „страст“, мои слушатели нашли излишним и видят в этом натяжку, к которой автор прибег для того, чтобы показать читателю, что М. Ф. любил Катю, что и без этого было читателю ясно. Я с ними на этот счет не согласен. Никакой тут натяжки, по-моему, нет; и без этого читателю действительно не совсем ясно будет возбужденное состояние Кати».

  2. Я просил высылать гонорар по частям не столько из деликатности... — О гонораре Чехов писал А. М. Евреиновой 24 сентября 1889 г. По этому поводу Плещеев сообщал Чехову: «А уж как Вы тронули своим письмом Анну Михайловну! Она в неописуемом восторге от Вашей деликатности (гонорарный вопрос). Говорит, что еще ни от одного сотрудника она такой деликатности не видала. Большая часть норовит как бы поскорей и побольше сорвать, не принимая в расчет материального положения журнала».

© 2000- NIV