Чехов А. П. Осколки московской жизни. Часть 5.

Часть: 1 2 3 4 5 6 7
Примечания
Варианты

ОСКОЛКИ МОСКОВСКОЙ ЖИЗНИ

<29. 18 августа>

Пролетарии вроде вашего юдофоба Окрейца чрез печатное извещение миру о своем желании кушать набрали столько гривенников и пятаков, сколько на паперти и в тысячелетие не соберешь. Не мешало бы им отслужить панихиду по Гуттенберге. Наш чайный торговец Киселев, карманы которого вкусили сладость печатного слова, должен по крайней мере, если он благодарный человек, записать имя Иоганна в поминальницу. Мало того, что он по милости этого усопшего раба божия Иоганна и невинность соблюл и капитал нажил, но он еще кроме того познакомил мир с собственной юмористической особой, за что мы не можем не быть ему благодарны. Из объявлений, которые он ежемесячно рассылает пудами по России, явствует, во-первых, что Киселеву очень хочется кушать. Во-вторых, очевидно, как 2+2=4, что объявления эти сочиняются юмористом, прошедшим огонь, воду и медные трубы, не щадящим ради «аллегорий» ни своего живота, ни живота патрона-заказчика.

Юмористическая реклама носит скромное название «прейскуранта». Вы берете в руки этот прейскурант и прежде всего поражаетесь высотой и пластикой слога, коим описаны чудные ароматы и жемчужные цвета лянсина, сиофаюна, куанг-су и прочей китайщины «урожая 1884 г.». Слог до того изящен, что хоть вместо чая заваривай... Цены невозможно умеренные, аромат необыкновеннейший, вкус сверхъестественный, неземной... Тут же вы бесплатно узнаете между прочим, что китайскими мандаринами называются китайские сановники. Покупателей у Киселева нет, а есть у него «строгие ценители достоинств», которые «отнеслись с высокою похвалою». Далее следует заманчивый «отдел о премиях», выдающихся покупателям. Премии грошовые, но... не дорог твой подарок, дорога твоя любовь. В этом отделе не обходится без подражания г. Окрейцу: «Кто не пожелает иметь Календарь, — повествует г. Киселев, — то взамен Календаря мы предлагаем книгу для легкого чтения под заглавием: „Всё приятели“, веселые рассказы известного московского писателя-юмориста М. Е.» (очевидно, составителя самой рекламы). За сим следует длинный ряд благодарственных адресов, присланных г. Киселеву «строгими ценителями достоинств». Интересно, что авторы этих благодарностей подписываются полными своими чинами и титулами, словно в полицейском протоколе о нарушении тишины и спокойствия. Преобладающим чином является почему-то упраздненный «майор». Далее достойно внимания изображение на этом прейскуранте чего-то вроде Трокадеро или Вестминстерского аббатства. Под изображением скромная подпись: «Внутренний вид магазина К. Е. Киселева в Москве, на Сретенке». Чаю я у Киселева никогда не покупал и «внутреннего вида» его не знаю, но не могу не выразить ему сочувствия: как должно быть душно и тесно такому большому «внутреннему виду» помещаться в «наружном виде» киселевской двухоконной лавочки, ничем не отличающейся от обыкновенных бакалейных учреждений! Небось, пищит, да лезет! «Чай, — философствует желающий кушать Киселев, — оказался до такой степени превосходным, что желать лучшего значило бы — желать чуда»; стало быть, если мы пожелаем поменьше нахальства, то тоже пожелаем чуда. Хорошего аппетита, г. Киселев!

***

Вниманию психиатров. В Москве водится некий Анатолий Дуров, молодой человек, выдающий себя за «известного» клоуна. Где кучка людей, там и он, кривляющийся и ломающий дурака. И сей незначительный Дуров — как бы вы думали? — неожиданно оказывается величайшим человеком на... очень малые дела. Нынешним летом он занимался необыкновенным делом — дрессировал гуся. Говорят, занятие его увенчалось полным успехом. Гусь стал умен, как та свинья, которую клоун Танти продал купцам за 2 000 р. и которую купцы (своя своих не познаша!) съели. Интересно бы знать, какой физиологический процесс имел место в мозгах Дурова и гуся, когда первый целое лето надоедал второму, а второй с недоумением глядел в глаза первого, словно вопрошая: «Что с вами, молодой человек?!»

Клоун Танти и его свинья, лавры коих не дают спать Дурову, воспеты Боборыкиным в «Китай-городе». Оказывается, что и завистник Дуров готовит материал для писателя, который пожелал бы взять его в герои своего романа. Гуся, во-первых, съедят, как съели свинью.... Найдутся в Москве гуси лапчатые, которым захочется войти в ближайшее общение с умным гусем. Во-вторых, у Дурова есть враг — необходимый элемент драмы. И что драматичнее всего, врагом этим оказывается (horribile dictu!29) родной брат Дурова... «В мое отсутствие, — пишет клоун в приюте всех клоунов, скороходов и дрессированных гусей, «Новостях дня», — в Москву явился брат мой и, воспользовавшись известностью (!) моей фамилии, начал давать представления, не бывши никогда клоуном». Ужасный человек этот брат! Не был никогда клоуном и вдруг осмеливается salto-mortale делать и рожу белилами мазать! На цугундер его!

***

Тоже вниманию психиатров. Беговая одурь начинает принимать острый и даже уголовный характер. Всей московской воды не хватит для того, чтобы освежить не в меру разгорячившиеся черепа наших Ахиллов и тем, наконец, прекратить надоевшее бесчиние. Черт знает, что выделывается на этих беговых кругах! Не так давно, после долгих обоюдных печатных вызовов вышли на состязание две звезды налетевшей на Москву стаи бегунов — итальянец Баргосси и француз Делятуш. Состязание кончилось скандалом. Баргосси, побегав немного, сошел с круга, объявив, что Делятуш ударил его три раза под итальянские микитки и тем лишил его способности продолжать бег; Делятуш же в свое оправдание заявил, что Баргосси саданул его под французские микитки, и таким образом обе звезды друг друга побили, оба с круга сошли и, что и требовалось доказать, денежки получили. И вместо того, чтобы предложить этим пиратам убираться подобру-поздорову, наша умная публика усердно занялась их судьбами: кто? как? почему? А маленькая, не менее умная пресса из ошейника выскочила, печатая статьи об этих ерундистах. Северного Ледовитого океана не хватит, чтобы освежить головы ее хозяев и сидельцев!

<30. 1 сентября>

Красное лето поет свою лебединую песню. Дачники, покорные велениям судьбы, оставляют свои дачи и, соблюдая тишину и порядок, стремятся на зимние квартиры, причем выплачивают у шлагбаумов установленную плату. Чувствительный романс и светлые брюки являются уже анахронизмом, между тем как выкуп из «кредитного общества» шубы и меховой шапки не может уже быть названным преждевременною мерою. Настала пора подводить итоги нашим летним доходам, расходам и подвигам. Что дало нам, москвичам, лето и что дали мы ему?

Красное лето, во-первых, отнюдь не было красным, напротив, синие носы наших зябнувших дачников и синие костюмы а ла жандарм наших бонвиванов вполне удостоверяли его благонамеренность. Природа вела себя великолепно. Небо все лето плакало. Плакало, конечно, от умиления. Умиляли его перовские и царицынские любители-актеры, фотограф Настюков, молодые люди, танцевавшие кадриль в Химках, и хилковские лошади. Некоторые метеорологи утверждают, что небо плакало только в угоду полковнику Петрашкевичу, любезно принявшему на себя орошение московских улиц ради молочишка для детишек, но это неправда. Полковник положил себе в карман только 50 000. Направление ветров было модное, северо-восточное. Компас показывал на север. Кассир из сада «Аркадия» и Дмитриев, содержавший в Богородском «Кафе-шантан», глядели сентябрями. Реки вели себя сдержанно, не выходя из берегов, один только Иордан хватил через край, купив у Шестеркина умершую «Летопись». Бурь, землетрясений и извержений вулканов не было даже в трактире «Саратов». Цветы по приказанию начальства цвели великолепно и в таком громадном количестве, что Лентовскому подносил букеты даже Баргосси и уличались в краже цветов в общественных скверах не только уличные мальчишки, но даже и прилично одетые дамы. Цветы цвели, но плодов не давали, предоставляя эту почтенную функцию любви несчастной... Из плодов земных на торговых рынках преобладали фальшивые купоны и дутые векселя. Браков на всех дачах было совершено за все лето 5, чего, конечно, нельзя не одобрить. Женились: аптекарь, чиновник контрольной палаты, оставивший учение гимназист, французский повар и репортер — все пятеро по любви и с дозволения родителей. В «альфонсы» поступило 105. Умерло на Сокольницком кругу от безнадежной... погони за женихами 13 девиц и одна вдова. Запили с горя: редакторы, имеющие быть свидетелями в скопинском деле, генерал, имеющий шестерых дочерей, и все распорядители дачных балов. Заболевание трихиной наблюдалось только в весьма немногих редакциях. Между грибами преобладали поганки и мухоморы, между зверями — бешеные собаки, между барышниками, гулявшими около сада «Эрмитаж», — мерзавцы. Солнце и луна вели себя прилично. В общем все были счастливы и довольны. В семье не без урода, а потому между довольными попадались изредка и недовольные. Последние суть следующие:

Германович, недовольный на кирпич, каменщиков, архитекторов, Бегичева, судьбу, финансы, существующий порядок и на себя. Им же все довольны.

Марк и Иван Яроны.

Владимир Немирович-Данченко, обижающийся на то, что его смешивают с талантливым братом Василием Немирович-Данченко. У обоих одинаковая фамилия, имена обоих начинаются с одинаковой буквы и оба не одинаково пишут. Брат Василий плохо пишет и неизвестен, брат же Вольдемар отлично пишет и известен не только всем сотрудникам «Курьера», но даже и редактору «Развлечения»... И вдруг их смешивают!

Корш, собравший целый полк «дебютантов» и не нашедший пока еще ни одного актера по душе. Все у него имеют двойные фамилии, все участвуют «в первый раз», все имели небывалый успех в провинции, все обещают быть светилами, но... дело, вероятно, не обойдется без Кострова в важных ролях.

Газетчики, ездившие на Нижегородскую ярмарку и возвратившиеся оттуда с тяжелыми головами и развинтившимися желудками. Мораль: все, подносимое втайне, употребляй явно, но умеренно.

***

На днях собачий, или, вернее, бешеный вопрос, занимавший во все лето московские умы, завершился самым блестящим образом. Собаки фабриканта Кнопа до смерти загрызли девушку. По поводу этого в публике поднят чрезвычайно громкий разговор. Публика доселе молчала, ибо ей не видны люди, десятками умирающие в наших больницах от водобоязни, газетные же словопрения по поводу кноповского скандала поставили ее волосы дыбом. Собачий вопрос обострился. Благодаря г. Кнопу наконец-таки его решат, и решат в скором времени и самым желательным образом. Решение его так же просто, как и решение других насущных вопросов... Назначат, во-первых, день, в который можно было бы собраться и назначить по собачьей части комиссию. Комиссия соберется, потолкует и остановится на чем-нибудь вроде рассылки всем столичным собакам повесток, в коих попросит гг. дворняг и легавых «пожаловать к 11 часам дня» для взятия с них подписки в том, что они не будут беситься впредь до разрешения. Собаки найдут, что это им «не подсудно» и т. д. Пойдут толки о марках 60-ти копеечного достоинства, об ассигновании ста тысяч на надлежащие расходы, об увеличении штата писарей, об окраске полов в правлении... А там ревизия, растрата, суд... речь Курилова... Перемена служебного персонала, юбилейный обед... и так до тех пор, пока в Москве родится тысяча новых Кнопов, с десятками тысяч новых собак. Долго еще все эти несчастные насущные вопросы будут сводиться на вопрос о марке 60-ти копеечного достоинства да о свидетельстве о поведении от полиции!..

<31. 15 сентября>

Кричащая новость! Salon des Variétés, тот самый салон, о котором воспрещается молодым людям говорить в дамском обществе иначе, как со словами «извините за выражение», перебрался на новую квартиру. Желающие поздравить его с новосельем благоволят пожаловать в дом известного под луной г. Малкиеля, в те самые апартаменты, где в прошлом году подох канканировавший «Фоли-Бержер».

Теперь, стало быть, в желтом доме г-на Малкиеля помещаются: Salon, редакция журнала «Будильник», изобретатель цветочного одеколона Брокар, Билефельд с окончательной и никогда не оканчивающейся распродажей и сам г. Малкиель. А когда-то в нем помещался Пушкинский театр! Sic transit! Salon не ограничился только тем, что перебрался... Находя, что название Salon (или, как его скептики называли, Saloscka) не соответствует ни высокому положению его среди храмов славы, ни целям, большинством голосов порешил переименовать себя в «Театр Буфф», в настоящий театр-буфф с ложами, оперетками и с двумя «ф». Это переименование будет иметь очень важные последствия: если один зритель побьет другого, то это будет значить, что он не побил, а набуффонил. Содержатель салона, г. Кузнецов, за заслуги, оказанные им на поприще акклиматизации канкана, и за обучение купеческих сынков хорошим манерам, возвел себя в сан «директора театра Буфф». Выписывая из «Парижа» и «Англии» певиц, он подписывается теперь не иначе, как «дирѣктур Кузнецов», а стоя за своим питейным прилавком и споспешествуя неумеренному употреблению горячих напитков, он имеет на лице выражение чего-то возвышенного, как бы говорящего: «Я не Кузнецов, а директор!» Нельзя не пожелать ему всякого успеха... юмористического, конечно.

***

Средство от беспокойных рецензентов найдено. Если рецензент хвалит вас, то знакомьтесь с ним и угощайте его ужином у Вельде, если же он бранится, то бейте его по физиономии. Одним словом, заслуги вознаграждайте, а порок наказывайте, не пренебрегая даже такими невинными средствами, как подзатыльник или пинок коленом. Если вы дама и так слабы, что не в силах сами драться, то обзаведитесь мускулистым муженьком, которого и употребляйте по мере надобности. Г-жа Вронская, известная провинциальная актриса, которую пошехонские рецензенты называли «нашей Сарой Бернар» и про которую еще Лев Гурыч Синичкин сказал, что она «Раиса — прелесть актриса», именно так и сделала: вышла на всякий случай замуж и, когда рецензент осмелился не прийти от нее в восторг, а напротив, сделал ей внушение, разгневалась и послала на рецензента своего мускулистого супруга. Тот засучил рукава, предательски подкрался и трахнул... И его в ответ трахнули, трахнули сильно, но он утешается тем, что исполнил долг любящего мужа. В благодарность получил он поцелуй от жены и... повестку от мирового. Теперь актрисы, не знающие куда девать своих мужей и не находящие им применения, благоволят брать пример с г-жи Вронской.

***

Бразильцы в этом году ужасно расщедрились. Известный г. Германович, посетивший в этом году Нижегородскую ярмарку, получил от г. Майе в подарок пуд кофе. На мешке с кофе написано: «За благонравие и успехи»... Дамы говорят, что г. Германович получил этот подарок за то, что отлично выговаривает слово «сильвупле», когда дирижирует кадрилью.

***

Любителей проехаться на даровщинку и на шереметьевский счет у нас на Руси столько же, сколько в океане селедок. Любителей же посещать задаром театры больше, чем других каких-либо любителей. Кроме тех, которые ходят в театр бесплатно по обязанности и по праву, существует еще масса счастливцев, пользующихся этим правом по традиции и... по домашним обстоятельствам. Посетители Секретаревских и Немчиновских театров платят очень редко, и то из любезности: они ходят в театр по знакомству. Когда капельдинер обращается к кому-нибудь из них за билетом, то они важно подают контрмарки или говорят: «Я знаком с таким-то... Вызовите его... Он меня проведет...» Частные театры Корша и Лентовского не могут похвастаться лучшей участью. Первый и второй ряд партера, места в оркестре, частью купоны и галерка обыкновенно заняты добрыми знакомыми. Увы! и императорские театры не счастливее...

К лицам, посещающим бесплатно театр по традиции, принадлежат: а) родственники дежурного околоточного до пятого колена включительно, b) родственники и знакомые кассира, с) жены и свояченицы капельдинеров, d) папаши, мамаши, братцы, жены и «обже» музыкантов, суфлеров, актеров и буфетчика, e) застарелые в бурях лжерецензенты со чады, ходящие в театр ради буфета и закулисной толкотни, f) агенты и приказчики разных электрическо-осветительных компаний, служащие в типографии, печатающей афиши, и многие другие, имя коих легион.

Посещающие бесплатно театр, кроме того, пользуются правами: а) сердиться, если благодаря полному сбору все места в театре заняты, b) вводить бесплатно своих знакомых и с) без умолку толочься за кулисами.

И козлами отпущения этих gratis’ных30 господ явились вдруг, ни с того ни с сего, люди ни в чем не повинные. Наша дирекция, пекущаяся об увеличении своих сборов, издала на днях одно очень мудрое распоряжение. В силу этого распоряжения артисты театров лишаются права получать контрмарки и посещать театры бесплатно. Дело касается маленьких, неимущих актеров... Служба актера, помимо его прямых служебных обязанностей, предполагает еще частое посещение театров с целью «поучиться». Посмотрим теперь, как будут «изучать сцену» люди, получающие фельдфебельское жалованье, при той милой таксе, которая и за спектакль берет, и за хранение платья берет, и...

<32. 13 октября>

Овидий почерпнул бы много материала для своих превращений, если бы пожил осенью в Москве. Московская осень — время торжества альфонства и фиктивных браков. Всему же миру известно, что ничто не дает таких блестящих метаморфоз, как эти два фактора. Аптекарский ученик, вчера ходивший в калошах на босую ногу и питавшийся акридами, сегодня трескает беф, открывает аптекарский магазин с большой вывеской и заказывает себе жилетку-пике. Сверхштатный репортер, вчера питавшийся мундиром от картофеля и назойливо просивший у всякого встречного-поперечного «рублишку», сегодня поговаривает о собственной «политической» газете. И таких превращений в Москве тысячи. Продают себя наши умеючи, с чувством и толком. Альфонс с первого же дня после «обзаведения» начинает говорить в нос, сидеть в первом ряду и не узнавать старых знакомых, апломб же, написанный на физиомордии прохвоста, отдающего себя через маклера богатой невесте, не имеет ни начала, ни конца. Жених не успокоится, если не проедется по улицам в золоченой свадебной карете, если будут петь не самые лучшие певчие и октава дьякона не будет достаточно низка. Нанимай ему на свадьбу генерала, и непременно со звездой, греми ему музыка, да так, чтобы со Сретенки на Плющиху слышно было. Диву только даешься, глядя на прыть и нахальство этих кадрильщиков-пролетариев. И где они, век ходившие в чужих панталонах, «вкуса» набрались?

Говоря кстати, нигде в другом месте не тратится столько денег на свадьбы, как в Москве. Не говорю уж о маклерах, которые на редкой богатой свадьбе не наживают тысячи или двух... Это пустяк в сравнении с тем, что тратится на свадебную процедуру с ее иллюминацией, обедами и ужинами. Свадебный обед на двести персон по четвертной за куверт не редкость...

***

Первый кандидат на должность городского головы, экс-редактор и старшина мещанской управы И. И. Шестеркин хочет показать, что у него есть характер. На днях он выпил десять бутылок зельтерской воды и, пыхтя для пущей важности углекислотой, заявил:

— Ежели, это самое, вы, господа лепортеры, в своих отчетах о засиданиях мещанского обчества будете неодобрительно обо мне отзываться, то я прикажу вас в заседания не пущать... Я вам покажу кузькину мать! Я человек, который с характером! Со мной, брат, шутки не шути, ежели хочешь жив быть! Не дыхни!

И это говорит... кто же? Бывший редактор, писавший в своей газете передовые! О tempora31 с двумя восклицательными знаками!!.. Правда, в своих передовых он смешивал Ирландию с Исландией, Струсберга с Робеспьером, канализацию с колонизацией, швейцарцев называл швейцарами и Францию писал через «ѳиту» но все-таки в них сказывалась некоторая самостоятельность и свобода мысли... И это говорит человек, которого все мещане ставили по красноречию выше Плевако и Гамбетты!.. Правду сказал однажды издатель «России» полковник Уманец, читая благодарственный адрес, поднесенный ему сотрудниками: «Гм»... В этом коротком «гм» все было: и разочарование, и страх за человека, и зарождающаяся мизантропия. Говорят, что полковник так разгорячился этим адресом, что бросает издавать свою «Россию» и поступает куда-то в брандмайоры... Правда ли это? Но продолжаю о Шестеркине. Репортеры испугались его заявления, но в заседания все-таки ходят и о Шестеркине пишут. Везувия боятся, но ведь живут же возле него!

***

Г. Корш на своем театре приклеил вывеску: «Русский драмат: театр». Спрашивается, к чему тут двоеточие? Не есть ли оно тонкий намек на толстое двоевластие, царящее ныне в Русском театре? Кстати, о тонком и толстом... Нельзя ли роль Марьицы в «Каширской старине» отдать кому-нибудь потоньше?

***

По Москве ходит слух. В одном клубе буфетчик, или кто-то другой в этом роде, приготовляет восхитительный ликер, а этот ликер пьют важные особы. Туз, утомившись винтом, идет в надлежащую комнату, кокетливо разваливается на софе и «ну-ка, брат, ликерцу!» Все шло тихо, смирно до тех пор, пока двое акцизных не пришли и не составили акта... Мораль сей басни такова: так как ликер пили тузы, то акт порвали, а акцизным дали по шапке... Вот и все...

***

Есть в Москве три лишние вещи: журнал «Волна», музей Винтера и московский балет. Тому, другому и третьему пора уже, по всем правилам обмена веществ, уступить свои атомы другим организмам и улетучиться... Трудно сказать, для какой цели существует теперь наш балет. В Москве давно уже вывелись ценители и любители, евшие собак по икроножной части и умевшие смаковать каждое «па». Остались теперь одни только те, которые, если попадают в балет, то непременно случайно, а сидя в балете, смотрят на таланты колен, пяток и носков лениво, с зевками и с тем тупым онемением во взорах, с каким быки глядят на железнодорожный поезд. Обыкновенно же в балете не бывает и случайно попавших. В то время, когда на сцене г-жа Гейтен выделывает ногами тонкости и последние выводы своей балетной науки, зрительная зала бывает пуста и безлюдна. Кассир в это время читает «Рокамболя», капельдинеры храпят около пустых вешалок, в курильной, к великому горю любителей окурков, ни одного окурка... Говорят, не находят даже нужным зажигать большую люстру и освещать фойе. Никому не нужен балет, а между тем он поедает ежегодно сотни тысяч. Держится он по традиции, и эта традиция обходится дороже всякого новшества... Иногда починка старых часов стоит дороже, чем покупка новых.

***

Санитары безбожно конфузят нашу публику. Представьте вы себе, что какой-нибудь ферт подходит к вам в публичном месте и громко заявляет: «Вы бы почаще в баню ходили, молодой человек! Ну можно ли ходить с такой грязной шеей?» Не правда ли, это конфузно? То же самое проделывают теперь и наши санитары... Они, забыв всякую щепетильность, конфузят публично, не щадя даже таких генералов по съестной части, как Сиу и Генералов. Чопорного, пахнущего духами французика Сиу они так осрамили, что он лежит теперь в постели и плачет: «Oh, ma mère! Oh, ma France!»32 На его шоколатной фабрике они нашли такую нечисть, перед которой затыкали себе носы даже извозчичьи лошади. Рабочие у него ходят в баню только в високосный год, рук никогда не моют, ходят в рогоже... Приготовление шоколата, драже и духов, омовение невинных младенцев и разведение ваксы для чистки сапог производятся в одних и тех же посудинах. Санитары нюхали и удивлялись, как это из такой вони могут выходить благовонные духи и аппетитно пахнущие печенья? У Генералова, этого миллионера, уже столько лет кормящего Москву сосисками, пирогами, свиными котлетами и проч., санитары нашли еще более ужасное... Осматривая его кухни и подвалы, они не снимали калош и вязли в грязи. Около кадок с немытыми свиными кишками у миллионера приготовляются пастеты. На пастеты с потолка сыплется плесень, с земляного пола идут вонючие испарения, пропитывая все то, что с таким аппетитом кушают москвичи. Посуда у него покрыта толстым слоем сала и грязи, рабочие хвастают, что из их рубах и панталон можно вытопить целые пуды сала... Бррр!

А ранее думали, что если в Москве будет холера, то она непременно начнется с Хитрова рынка, с грязного дома Ромейко!

<33. 27 октября>

Наши санитары открыли Америку. Обозрев мерзости мещанской богадельни, они так удивились и пришли в такое недоумение, что можно думать, что они в Москву только вчера приехали и знакомы с Москвой только по иностранным романам. Наши газетки раскудахтались, как куры на рассвете. Конечно, для многих газетных хроникеров, которые в отыскании пупа земли и причины всех причин не идут далее кузнецовского «Салошки», мерзости мещанской богадельни составляют новость, кровному же москвичу стыдно не знать того, что известно каждому извозчику и младенцу. Московский люд давно уже знает, что значит «богадельня». Этимологическое значение этого слова давно уже вызывает скептическую усмешку на губах всякого, кому только приходилось искуситься на богадельной милостыне и вовремя отделаться от нее. Санитары нашли, что благодетельствуемые люди задыхаются от вони, заражают друг друга болезнями, спят на кроватях по двое, едят вонючую дрянь. Старухи живут в одной комнате с идиотами, в кладовых гниют и распространяют заразу сто пудов грязного белья. Короче, ни в одном провинциальном остроге не встретишь столько гадости, сколько санитары нашли в этом благотворительном вертепе. Гнусность богадельных прелестей увеличивается еще тем, что каждый, попавший волею судеб в этот приют на жертву тифу и паразитам, должен быть довольным.

***

Что такое особенное написал Владимир Немирович-Данченко (не настоящий), во второй уже раз извещающий человечество чрез «письмо в редакцию» о своем необыкновенном творении? В первый раз он сердился на публику за то, что она смешивает его с братом Василием Ивановичем (настоящим), теперь же обвиняет каких-то злоумышленников в том, что они где-то в провинции уже несколько раз ставили его драму, тогда как он еще «не выпускал в свет ни одного экземпляра» своей драмы. Бушует, неугомонный! Есть драматурги, которые натворили сотни драм, да молчат, а этот нацарапал одну, да и то кричит о ней, как голодная чайка или как кот, которому наступили на хвост. И Шекспир так не хлопотал, кажется... Что-нибудь из двух: или Woldemar слишком юн и учится еще в гимназии, или же его драма действительно замечательное произведение. Подождем, посмотрим, а пока, юноша, успокойтесь и не выскакивайте из терпения. Драматургу подобает серьезность...

<34. 10 ноября>

Директор французской оперетки г-н Кузнецов нигде не находит места от угрызений совести и блуждает, как пария. Недавно он с Большой Дмитровки перебрался в желтый дом Малкиеля. На новой «фатере» жилось ему сначала недурно; поклонники чистого искусства не оставляли его своими посещениями... но скоро разнеслась по городу молва, что Кузнецову несдобровать, что ночью стали являться к нему духи и проч. Только что г. Кузнецов ляжет спать, как тотчас же начинает ему мерещиться всякая нехорошая всячина... Прежде всего он видит картонные подметки, с визгом летающие по воздуху (в этом, конечно, не он виноват, а домохозяин!), потом является тень г-жи Бренко, содержательницы Пушкинского театра, а после нее жалует тень Оффенбаха. Между Оффенбахом и «дирехтуром» Кузнецовым начинается разговор:

Кузнецов. — Чево тебе надоть?

Оффенбах. — Ты как смеешь, братец, французскую оперетку комбинировать с русским питейным прилавком?

Кузнецов. — Чур! Чур! Сгинь с моих глаз!

Духи говорили страшные вещи, до того страшные, что г. Кузнецов зачах, как блоха в известном вейнбергском анекдоте... Не помогли даже хвалебные гимны канканирующих «Новостей дня». Г. Кузнецов махнул рукой, нанял пять подвод и перевез на них свой буфет, француженок, Щеглова и декорации на старое место. Чтобы Оффенбах более не появлялся, он устроил такую штуку: питейный прилавок оставил на Большой Дмитровке, а французскую оперетку перевез в театр Корша и таким образом силою обстоятельств переломился надвое. Какая нелегкая подталдыкнула г. Корша отдать свой театр в распоряжение салонщиков — сказать невозможно, но тем не менее обидно... Впрочем, французская оперетка, даваемая теперь в Русском театре, есть та же русская комедия, хотя г. Корш и не имел этого в виду, когда пил брудершафт с г. Кузнецовым. Глядишь на французскую оперетку, а видишь нижегородские безобразия... Декорации, во-первых, самые что ни на есть чухломские: море похоже на развешенное одеяло, а рыцарский замок — на питейный дом. Первые персонажи поют по-французски, а хор по-русски, отчего выходит презабавное смешение языков; например: «Без женщин, sans femmes, без femm-щин, sans жен-femmes...» Все француженки обязательно в турнюрах, хотя бы они изображали Елену... И глядя на это русское комедиантство, публика хохочет очень искренно. Будь зрителей более чем 1½ человека, театр лопнул бы от гомерического хохота... Главный сотрудник «Новостей дня» Николай Базунов хвалит кузнецовскую оперетку до седьмого пота, но ни для кого не составляет тайны, что даже он, сидя в первом ряду и глядя на сцену, всегда крутит носом. Хвалит он, стало быть, только из «принцыпа»...

***

В московских ссудных кассах за очень дешевую цену можно найти трубку с янтарным чубуком, коралловые серьги и шелковый капот. Там же можно найти кое-что и почище янтарного мундштука — янтарные нравы... О происхождении этих нравов рассказывают, что черт, посещая во время оно притоны канкана и разорившись, заложил эти нравы в наши ссудные кассы и, просрочив уплату процентов, оставил их там на веки вечные. Содержатели ссудных касс такие же люди, как и мы. У них такие же глаза, уши, носы... Они кровожадны и едят людей живьем, но им присущи и хорошие качества... Так, им не чуждо чувство дружбы... Пример: когда содержатель ссудной кассы Шлюглейт на общем собрании кредиторов был признан злостным банкротом, то его друзья-кредиторы — содержатели ссудных касс Дубиновский и Свердлов остались при особом мнении. Содержатели ссудных касс курсов наук не оканчивают, но политики из них выходят великолепные. Так, некая мадам Рейфман, содержащая в Газетном переулке ссудную живодерню, оказывается чересчур умной мадамой. Была у нее в семье свадьба, и ссудная касса была по этому случаю в продолжение нескольких дней заперта. Но дни эти не пропали даром для кармана «хозяйки». Она и на свадьбе погуляла, и доходы сберегла (некоторым образом, невинность соблюла и капитал нажила). Умная мадам оштрафовала всех, кому был срок платить в эти дни проценты. Некоторые, говорят, и вовсе лишились своих вещей.

<35. 24 ноября>

Дамы и немцы на седьмом небе. Первых достаточно поволновал гастролировавший у нас купно с мадам Лукка тенор Мержвинский, вторые носятся с трагиком Эрнстом Поссартом. Те и другие счастливы. Поссарт, к стыду России, совсем стушевывает нашего фарфорового и бонбоньерочного трагика Ленского. Уехавшие уже из Москвы Мержвинский и Лукка, выражаясь современно, производили бунт и волнение умов. Сборщики податей, давно уже убедившиеся, что у москвичей нет денег, теперь разубеждаются, ибо наши обремененные многочисленными семействами отцы, вдовы, сироты и оставленные за штатом платили за места кубические цены с легкостью лебяжьего перышка; пять, десять рублей — это тьфу! На Поссарта ходит вся Москва, начиная с просвещенных генералов и кончая невежественными охотнорядцами. Девять десятых из них знают по-немецки только «шпрехен зи деич» да «шнапс тринкен». Шекспира отродясь не видали и не слыхали, но тем не менее идут на Поссарта, усердно глядят на него и, ничего не поняв, говорят: «М-да... Куда Ленскому!» Не повидать Поссарта считается у нас мове-жанром. Директор Немецкого театра Парадиз до того доволен, до того счастлив, что на его немецком лице даже мед выступил... Немцы от удовольствия, любви к отечеству и народной гордости красны, как раки, немки раскисли, расплылись, закатывают глаза zum Himmel: «О mein Possart!»33 Даже на вывесках биргалок чудится умиление. Все расчувствовались, расхныкались, а между тем положение знаменитого трагика далеко не ахтительное. Ему следует поднести сочувственный адрес. Дело в том, что его заставляют играть в... театре Мошнина, в сарайчике, который даже любители находят тесным и грязным. Москва велика, но Поссарту не нашлось в ней места, и этот великанище изображает теперь из себя льва, посаженного в мышеловку: без того не повернешься и шагу не ступишь, чтоб не удариться локтем... Ричард III с войском из трех (это буквально!) солдат смешон... Да и вообще говоря, наша Москва любит упиваться знаменитостями, но не любит давать им приюта.

***

В Екатерининском зале окружного суда солидное нововведение, заимствованное, впрочем, у тлетворной Франции. Поставили для свидетелей большую подкову. Прежде свидетель не знал, где стать, куда девать руки... Он чесал переносицу, щипал бородку, поправлял галстух и в конце концов, чувствуя тяжесть рук, век, головы, терялся... Теперь же руки его заняты делом. Он входит в полукруг подковы, упирается в края ее руками и чувствует себя великолепно. Даже лжесвидетелям хорошо. Эта подковка так понравилась москвичам, что они хотят ввести ее всюду, где непривычный человек должен чувствовать себя не совсем ловко: на сцене Немецкого клуба — для артисток, не знающих, куда девать свои руки; в Шереметьевском переулке — для редакторов, приглашаемых «потолковать»; в приемной доктора Захарьина; в редакциях — для авторов, впервые приносящих свои произведения, и в редакции «России» для майора Олимпа (!) Уманца, беседующего с канцеляристами-сотрудниками, издавшими с дозволения цензуры печатную «инструкцию» для обуздания упомянутого Олимпа. Также в консисторских приемных — для объектов «обдерации и облупации», и вообще в каждом доме: для проигравшихся папаш, оправдывающихся перед мамашами, и для юнцов, объясняющихся в любви.

***

Наши газеты разделяются на два лагеря: один из них пугают публику передовыми статьями, другие — романами. Есть и были на этом свете страшные штуки, начиная с Полифема и кончая либеральным околоточным, но таких страшилищ (я говорю о романах, какими угощают теперь публику наши московские бумагопожиратели вроде Злых духов. Домино всех цветов и проч.) еще никогда не было... Читаешь, и оторопь берет. Страшно делается, что есть такие страшные мозги, из которых могут выползать такие страшные «Отцеубийцы», «Драмы» и проч. Убийства, людоедства, миллионные проигрыши, привидения, лжеграфы, развалины замков, совы, скелеты, сомнамбулы и... чёрт знает, чего только нет в этих раздражениях пленной и хмельной мысли! У одного автора герой ни с того ни с сего бьет по мордасам родного отца (очевидно, для эффекта), другой описывает «подмосковное» озеро с москитами, альбатросами, бешеными всадниками и тропической жарой, у третьего герой принимает по утрам горячие ванны из крови невинных девушек, но потом исправляется и женится без приданого...

— Кончайте поскорей ваш роман, М. Н.! — говорит один редактор своему романисту-поденщику.

Романист сажает всех своих героев в кукуевский поезд и — трагическая развязка готова. Страшна фабула, страшны лица, страшны логика и синтаксис, но знание жизни всего страшней... Становые ругаются по-французски с прокурорами, майоры говорят о войне 1868-го года, начальники станций арестовывают, карманные воры ссылаются в каторжные работы, и проч. ... В завязке кровопролитие, в развязке тетка из Тамбова, кузина из Саратова, заложенное именье на юге и доктор с кризисом. Психология занимает самое видное место. На ней наши романисты легавую собаку съели. Их герои даже плюют с дрожью в голосе и сжимая себе «бьющиеся» виски... У публики становятся волосы дыбом, переворачиваются животы, но тем не менее она кушает и хвалит... Ей по душе наши маралы ... Suum cuique...34

<36. 8 декабря>

Рыков, в одной из своих речей, советовал почтить одного публициста памятником. Не отрицая заслуг этого обожаемого публициста, я все-таки думаю, что было бы справедливее, если бы сначала были почтены памятником лица нижепоименованные, состоящие защитниками по рыковскому делу.

Одарченко — выходец из Хохландии. Говорит языком Тараса Бульбы. Говорит не столько с убеждением, сколько с чувством. Желая залезть в души присяжных, во время речи вытягивает шею... Защищает самого... Работа непосильная...

Беляев — помогает предыдущему склеивать расколоченное реноме самого. Молод, но лыс, как планета луна. Состоит письмоводителем совета присяжных поверенных, о коем еще псалмопевец сказал: «блажен муж, иже не иде на совет» и проч. ...

Скрипицын — спереди и сзади похож на льва, перенесшего тиф и спинную сухотку, сбоку же имеет вид вешалки, на которую для проветривания вывешен фрак. Худ, бледен и тощ, как тень в «Макбете». Говорит голосом молодого псаломщика, отчеканивая каждое слово и оканчивая речь дьячковскими «выкрутасами». Состоит великим визирем «России», в России же без кавычек играет еще пока роль невидимого светила. Защищает Ивана Руднева, одного из членов «директории».

Фогелер — маленький, черненький адвокатик, защищающий второго вице-директора Никифора Иконникова, впервые на суде услыхавшего о существовании на этом свете процентных бумаг.

Курилов — солидность, статность и бельведерство, повышенные в квадрат. Галантен и изящен, как молодой английский скакун, почтителен и учтиво-медоточив, как гуманный секретарь консистории. С лица его летом течет патока, в холодное же время сыплется сахарный песок. Почтительности учился по письмовнику Курганова, откуда с усердием, достойным иного применения, выштудировал все существующие на свете чин-чинапочитания и сладости: «почтительнейше, покорнейше, ваше превосходительство, беру на себя смелость» и проч. ... В прошлом защищал Мельницкого, а в настоящем точит острие своего языка на бухгалтере Матвееве, «проводившем» по книгам все те колена, которые выкидывал Рыков, проводя своих вкладчиков.

Попов — человечина, не поддающийся никаким измерениям. Рожден, чтобы быть капитаном судна пиратов, волею же капризных судеб попал в адвокаты. Высочайш, плечист, глядит угрюмо и имеет гладко остриженную голову... Говорит зычным голосом (как из бочки!) и своею фигурой наводит на окружающих панический страх. Достаточно ему кашлянуть или сказать одно только слово, чтобы стекла задрожали и судейские курьеры попадали в обморок. Защищает Семена Оводова, ездившего в Москву и Питер продавать вкладные билеты Скопинского банка.

Швенцеров, выражаясь географически, представляет телесно возвышенность, находящуюся на 300 футов выше уровня моря. По всем видимостям, изрядная флегма. Больше молчит, а когда говорит, то вкратце. Защищает В. Руднева и Заикина, жрецов скопинского капища. Бородка à la Louis Napoléon.

Муратов — блондинистый мужчина, имеющий несчастье походить на кн. Мещерского в молодости. Молод, но уже лыс, как Беляев. Говорит с достоинством и кашляет свысока. Защищает помощника бухгалтера Альяшева, очень маленького человечка с очень большими способностями.

Гаркави — рыжий, круглолицый Цицерон, не сказавший пока еще ни одного слова. Защищает пятерых подсудимых и потому, по мнению публики, скажет целых пять речей. Клиенты его хромы и убоги, служили в Скопине сырым материалом для приготовления пугал для огородов, гласных для думы и колодок для сапожников...

Шубинский. Ах! Этот наверное страдает мигренями и нервен. Говорит сладко, с претензией на убедительность. Защищает шестерых, однородных с клиентами предыдущего.

И с этим полком «язычников» ведут войну только трое: г. Муравьев, действующий более наступательно, чем оборонительно, гражданский истец Плевако и его стремянной Дмитриев.

Что г. Плевако талант — признал даже Рыков, не признававший ничего, кроме денег и «Льва и Солнца». Его златоустие обратилось даже в поговорку, например: «У него такая чудная фамилия, что даже Плевако не выговорит!» Глядит он на свет божий исподлобья, как рассвирепевший зубр, но душу имеет чувствительную: поет романсы и по ночам молится. Живет за Тверской заставой.

***

Бишоп и у нас узнавал «мысли». Стал ли он после этого умнее или нет — сказать трудно, но думаю, что не стал, ибо, исследуя тысячу человек, он у всех нашел одну и ту же мысль:

— Не дай бог, узнают мои мысли! Человек я семейный...

Один околоточный надзиратель, бывший на опытах и узнавший, что у всех есть мысли, поморщился и пробормотал:

— Все это от недосмотра... Мусью Бишоп, нешто так и надо, чтоб у всех людей мысли были?

— Полагаю...

— Могу вам заметить, что вы клевещете! Да-с! Может быть, у вас там в Англии и есть мысли, но у нас окроме благочестия и повиновения родителям... Рразойдитесь!

Были, впрочем, люди, которые не боялись открывать свои мысли. Во главе таковых стоит известный Федор Гиляров, автор весьма многих передовых. В его голове Бишоп нашел следующую мысль: «Пять копеек за строчку, а там будь ты хоть Чуркин, хоть Гамбетта — мне все равно!»... У редакторов обрел он мысль целебную: «Коли бы в Шереметьевском переулке рядом с чистилищем да не было бы водолечебного заведения, тогда хоть ложись да помирай! Негде было бы и освежиться»...

***

Москва простудилась и охрипла. У нее получился странный и дикий голос — «Голос Москвы». Ко всевозможным сыпям, чесоткам и виттовым пляскам не хватало только этого сиплого, туберкулезного «Голоса», чтобы коллекция московских недугов и уродств приблизилась к полной. Описание этого недуга видно из следующей выдержки из почтительнейше приказчицкого донесения: «Ближе к делу (?) направление „Голоса Москвы“ может быть охарактеризовано тем (,) что полный и единственный хозяин новой газеты, ее издатель-редактор, более двадцати лет сряду имел честь быть сотрудником „Московских ведомостей“, и вместе с тем, если бы не предпринял своего издания, счел бы за честь стать в ряды сотрудников „Руси“», — если бы его в последней приняли, в чем я, конечно, сомневаюсь... Далее «единственный хозяин» обещает «свой собственный оттенок — какой именно, выяснится на деле». Дело же будут стряпать тещи, свахи, просвирни и кастелянши; погрешности их по части «ять и е» будет исправлять г. Васильев, имевший честь и проч., а кто даст г. Васильеву на чай, предоставляю судить современникам.

Сноски

29 страшно сказать! (лат.).

30 gratis — бесплатно (лат.).

31 О времена (лат.).

32 « О, моя мать! О, моя Франция!» (франц.)

33 к небу: «О мой Поссарт!» (нем.).

34 Каждому свое... (лат.).

Часть: 1 2 3 4 5 6 7
Примечания
Варианты
© 2000- NIV