Рассказ неизвестного человека. Примечания

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
Примечания


Примечания

    РАССКАЗ НЕИЗВЕСТНОГО ЧЕЛОВЕКА

    Впервые — «Русская мысль», 1893, № 2, стр. 153—186; № 3, стр. 8—129. Подпись: Антон Чехов.

    Вошло в издание А. Ф. Маркса.

    Печатается по тексту: Чехов, т. VI, стр. 244—335, с исправлением: стр. 167, строка 38: вывместо: вы (по «Русской мысли»).

    1

    В письме к Л. Я. Гуревич от 22 мая 1893 г. Чехов сообщал, что «Рассказ неизвестного человека» он «начал писать в 1887—88 г., не имея намерения печатать его где-либо, потом бросил; в прошлом году <...> переделал его, в этом же кончил...». Таким образом, между началом работы и окончанием ее произошли события, чрезвычайно значительные в творческой биографии Чехова, в частности, поездка на Сахалин.

    Повесть была задумана во второй половине 80-х годов и посвящалась людям 80-х годов (одно из предполагаемых заглавий — «В восьмидесятые годы»). В то время замысел произведения, героем которого был террорист, имел особенно злободневное значение. В 80-е годы деятельность «Народной воли», несмотря на разгром ядра организации в 1881 г., после покушения 1 марта, еще продолжалась. Так, именно в 1887 г., в апреле месяце шел процесс над А. И. Ульяновым и его товарищами, казненными в мае того же года. В июне 1887 г. состоялся процесс над народовольцами Г. А. Лопатиным и поэтом П. Ф. Якубовичем, приговоренными к смертной казни, замененной каторгой.

    И в то же время, особенно в конце 80-х годов, наблюдался отход от идей революционного народничества. Различные отклики в обществе вызвало ренегатство Л. А. Тихомирова, одного из руководителей «Народной воли», перешедшего в лагерь реакции. Чехов знал историю Тихомирова, слышал о его исповеди «Почему я перестал быть революционером» (вышла за границей в 1888 г.). 30 декабря 1888 г. Чехов писал А. С. Суворину: «Социализм — один из видов возбуждения. Где же он? Он в письме Тихомирова к царю. Социалисты поженились и критикуют земство». В письме к А. Н. Плещееву 11 февраля 1889 г. Чехов передавал суть разговора, который был у него с П. Н. Островским: «Спорили между прочим о социализме. Он хвалит брошюру Тихомирова „Отчего я перестал быть социалистом“, но не прощает автору его неискренности. Ему не нравится, что Тихомиров свое прошлое называет „логической ошибкой“, а не грехом, не преступлением. Я же доказывал, что нет там греха и преступления, где нет злой воли, где деятельность, добрая или злая — это все равно, является результатом глубокого убеждения и веры. Оба мы друг друга не убедили и остались каждый при своем...»

    Очевидно, тогда же возник разговор о повести, героями которой могли бы стать народовольцы. П. Н. Островский, будучи значительно старше Чехова, являлся очевидцем всех этапов народнического движения и мог быть интересен Чехову своими воспоминаниями (см. его письмо И. Л. Леонтьеву (Щеглову) 1 марта 1892 г. в сборнике, посвященном А. Н. Островскому. — Островский. Новые материалы. Письма. Труды и дни. Статьи. Л., 1924, стр. 274). В письме к Леонтьеву (Щеглову) 13 марта 1893 г., написанном по прочтении «Рассказа неизвестного человека», П. Н. Островский указывал на то, что он давно советовал Чехову «взяться за тип русского революционера» (там же, стр. 286.)

    В творческом замысле «Рассказа неизвестного человека» могли своеобразно преломиться и жизненные судьбы тех участников революционного движения, с которыми Чехов был знаком.

    В самом начале повести ее герой, «неизвестный человек», говорит, что в прошлом он был лейтенантом флота. Для современников Чехова это упоминание значило многое: в 80-е годы проводил ряд процессов над революционерами, в том числе — над группой военных, разделявших программу «Народной воли». Среди морских офицеров, членов военно-революционной организации, особый интерес в связи с творческой историей «Рассказа неизвестного человека» представляет личность И. П. Ювачева. В Николаеве, а затем в Морской академии Петербурга мичман Ювачев проявил себя как талантливый пропагандист и организатор подпольных кружков морских офицеров. 13 августа 1883 г. он был арестован, судим но «процессу 14-ти», или «процессу В. Н. Фигнер», и приговорен к смертной казни через повешение, которая затем, после его ходатайства к царю, была заменена ссылкой в каторжные работы сроком на 15 лет. По словам Фигнер, находившейся в Шлиссельбургской крепости одновременно с Ювачевым, «политические убеждения Ювачева за год заточения совершенно изменились: из борца, завоевателя свободы насильственным путем, он превратился в миролюбца в духе Толстого» (В. Н. Фигнер. Полн. собр. соч., т. 2, ч. 2. М., 1929, стр. 120). В это же время Ювачев пережил и увлечение религией, что хотело использовать тюремное начальство, предлагая ему постричься в монахи (ср. в повести: «То мне хотелось уйти в монастырь...»; о близости героя идеям Толстого см. на стр. 476—477).

    В 1887 г. Ювачев был отправлен на Сахалин в селение Рыковское, где заведовал метеостанцией, занимался обследованием берегов Татарского пролива, составил морскую карту западного берега Сахалина. Чехов, находясь в Рыковском, не только встретился с Ювачевым, но в имел возможность довольно хорошо узнать его. В книге «Остров Сахалин» (гл. X) Чехов писал: «В Рыковском есть <...> метеорологическая станция <...> которою неофициально заведует привилегированный ссыльный, бывший мичман, человек замечательно трудолюбивый и добрый; он исправляет еще также должность церковного старосты». О Ювачеве упоминает Чехов в письме к М. О. Меньшикову 4 августа 1895 г.; в библиотеке Чехова сохранилась подаренная ему автором книга: И. Ювачев. Свод метеорологических наблюдений в сел. Рыковском на о. Сахалине [без титула]. 1894 (см. Чехов и и его среда, стр. 397). В 1895 г. Ювачев был освобожден. Он совершенно отошел от революционной деятельности и занялся литературным трудом, взяв псевдоним «И. П. Миролюбов». В советские годы печатались воспоминания Ювачева о периоде его революционной деятельности (см. И. П. Ювачев. Из воспоминаний старого моряка. — «Морской сборник», 1927, № 10).

    Для автора «Рассказа неизвестного человека» могли иметь значение и встречи с другими политическими ссыльными на Сахалине (см.: М. Теплинский. Новые материалы о сахалинском путешествии А. П. Чехова. — В кн.: Антон Павлович Чехов. Сб. статей. Южно-Сахалинск, 1959; И. А. Сенченко. Революционеры России на Сахалинской каторге. Южно-Сахалинск, 1963; М. Л. Семанова. Чехов-художник. М., 1976, стр. 111—119).

    К творческой истории повести имеет отношение и судьба И. Я. Павловского, на что впервые указала М. Л. Семанова в статье «Тургенев и Чехов» («Ученые записки Ленинградского гос. пед. ин-та. Кафедра русской литературы», № 134, 1957, стр. 191). Павловский, уроженец Таганрога, с 14 лет и до окончания гимназии — с 1869 по 1871 г. — жил в семье Чеховых в Таганроге. «Этот Павловский, — вспоминал М. П. Чехов, — уехал затем в Петербург, где поступил в Медицинскую академию, но вскоре же был арестован, судим по известному процессу 193-х и заключен в Петропавловскую крепость. При депортации в Сибирь он бежал в Америку <...>. Из Америки Павловский переселился в Париж, где <...> напечатал статью о своем пребывании в Петропавловской крепости. Статья эта обратила на себя внимание жившего тогда в Париже Тургенева, который и принял Павловского под свое покровительство. С его легкой руки Павловский стал писать и на французском и на русском языках и скоро сделался видным литератором. Писал он под псевдонимом „И. Яковлев“ и был деятельным сотрудником „Нового времени“» (Вокруг Чехова, стр. 50).

    Павловский был арестован за то, что организовал в 1874 г. народнический кружок революционной молодежи в Таганроге. Очерк Павловского «В одиночном заключении...» (у М. П. Чехова — «статья») — появился в парижской газете «Le Temps» с сопроводительным письмом Тургенева (И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. и писем в двадцати восьми томах. Сочинения, т. XV, М. — Л., 1968, стр. 116—117). Этот очерк был опубликован в 1890 г. в книге Павловского «Маленькие люди с большим горем», вышедшей в издании Суворина. Герой его заболевает в тюрьме туберкулезом, а получив освобождение и попадая в ту среду, где он находился до ареста, чувствует себя чужим: он не может забыть о своих страданиях, его не трогают рассказы старых друзей «про новые, светлые горизонты, про борьбу за счастье...»

    Вскоре после выхода этой книги Чехов встретился с Павловским в Париже весной 1891 г., т. е. как раз в то время, когда возвращался к работе над «Рассказом неизвестного человека» (об этой встрече Чехов писал 21 апреля 1891 г. родным). Возможно, особый интерес для Чехова представляла связь истории Павловского с именем Тургенева, писателя, о значении которого так много говорят герои повести, а также обстоятельства, касающиеся самого Павловского и группы русских эмигрантов, в прошлом — участников революционного движения. Вслед за Тихомировым, получившим амнистию в 1888 г., были удовлетворены ходатайства нескольких политических эмигрантов, в том числе и Павловского, обратившихся к правительству с просьбой — разрешить им вернуться в Россию «для мирных и законных занятий» (см. «Хронику социалистического движения в России. 1878—1887 гг. Официальный отчет». М., Изд. В. М. Саблина, 1907, стр. 325). (Ср. в повести: стр. 209, строки 17—19).

    Могла заинтересовать Чехова и судьба таганрогского врача П. М. Шедеви. Свободомыслящий земский врач, тесно связанный с южным центром «Земли и воли», Шедеви после разгрома таганрогского отделения организации и наступивших репрессий в конце 70-х годов бросил работу в земстве, переехал в Таганрог, приобрел значительную практику, выстроил особняк и, как вполне добропорядочный обыватель, был избран членом городской управы (В. Седегов. Чехов и Таганрог. — В кн.: Великий художник. Сб. статей. Ростов н/Д., 1959, стр. 364).

    Вероятно, Чехов в работе над повестью опирался и на другие личные воспоминания, связанные с Таганрогом, тем более, что в 1887 г., тогда, когда был начат «Рассказ неизвестного человека», он посетил родной город и мог узнать о судьбе своих бывших гимназических товарищей — в их числе тех, которые не были в стороне от идей революционного народничества. И. Я. Шамкович, учившийся с Чеховым в восьмом классе, в воспоминаниях «А. П. Чехов-гимназист» (ЦГАЛИ, ф. 549, оп. 1, ед. хр. 370) пишет, что многие таганрогские гимназисты в 70-е годы были членами революционных кружков и зачитывались Чернышевским и Бакуниным. В. В. Зелененко, поступивший в таганрогскую гимназию в 1874 г., вспоминал, в частности, об учившемся с Чеховым Всеволоде Гончарове, который, «поступив в Харьковский университет», «занял руководящее место и принял деятельное участие во всех делах и предприятиях местной центральной группы» (В. В. Зелененко. Таганрогская гимназия во II-й половине 70-х и I-й 80-х годов. — ЦГАЛИ, ф. 549, оп. 1, ед. хр. 332, л. 56). Писатель и ученый В. Богораз (Тан), учившийся в гимназии одновременно с Чеховым, в 1886—89 гг. принадлежал к организации революционного народничества, был участником Южнорусского съезда — последнего съезда в истории «Народной воли». В 1889 г. Богораз (Тан) был осужден, заключен в Петропавловскую крепость, а затем сослан на Север.

    В прошлом таганрогским гимназистом был и В. Осинский, «один из самых деятельных и известных социалистов-революционеров в России», казненный в 1879 г. (см. «Процесс социалистов Валериана Осинского, Софии Лешерн фон Герцфельд и Варфоломея Волошенко. Краткий отчет 3 заседаний Киевского военно-окружного суда 5 мая 1879 г.». «Земля и воля», Женева, 1879). 6 июня 1879 г., когда Чехов находился в Таганроге, там был арестован террорист Л. Ф. Мирский, известный своими покушениями на шефа жандармов А. Р. Дрентельна («Хроника социалистического движения в России», стр. 43—44). Политический заключенный Боголюбов (А. Е. Емельянов), издевательства над которым вызвали выстрел В. И. Засулич в петербургского градоначальника Трепова, до ареста в 1870 г., был в Таганроге, где быстро сплотил вокруг себя революционно настроенную молодежь (см.: «Процесс Веры Засулич». СПб., Тип. С. Муллер, б/г, стр. 123—124).

    Позже, в Москве, Чехов, по свидетельству его университетского товарища Г. И. Россолимо, «бывал на сходках <...> в бурные времена, предшествовавшие и последовавшие за событием 1 марта 1881 года» (Чехов в воспоминаниях, стр. 661).

    Сама жизненная ситуация, положенная в основу сюжета повести, была в известной мере типической: С. Н. Халтурин, произведший взрыв в Зимнем дворце в феврале 1880 г., под именем Степана Батышкова поступил во дворец столяром-краснодеревщиком; М. В. Грязнова, одна из участниц первой народовольческом типографии в Петербурге, служила в 1879 г. в целях конспирации кухаркой; М. В. Тетерко, участник покушений на царя в 1879 и 1880 годах, был кучером; Л. Д. Терентьева по окончании гимназии в 1879 г. жила в Херсоне на положении горничной для того, чтобы помочь революционной организации похитить деньги из казначейства. Во всяком случае, когда в апреле 1897 г. группа студентов посетила Чехова в Мелихове, то на их вопрос: «Есть что-нибудь реальное в фабуле „Рассказа неизвестного человека“», Чехов ответил: «Да, кое-что, кажется, есть» («У А. П. Чехова в Мелихове». — «Русские ведомости», 1909, № 150, 2 июля).

    В повести отразились также впечатления, полученные Чеховым во время его путешествий в 1890 и 1891 годах. Возвращаясь с Сахалина через Гонконг, Сингапур, Цейлон, Чехов плыл и через Бенгальский залив. По возвращении в Москву он писал Суворину 17 декабря 1890 г.: «Если в царстве небесном солнце заходит так же хорошо, как в Бенгальском заливе, то, смею Вас уверить, царство небесное очень хорошая штука». (Ср. в повести: стр. 140, строки 13—17.)

    «Из всех мест, в каких я был доселе, самое светлое воспоминание оставила во мне Венеция», — писал Чехов родным 15 апреля 1891 г. В Венеции проводит самые светлые дни своей жизни также и герой повести; его восприятие этого города во многом близко Чехову. (Ср. описание вечера в Венеции в письме к родным от 25 марта 1891 г. и на стр. 199 повести.) Можно привести еще несколько примеров близости чеховских писем и записных книжек тексту повести. «Вообще говоря, нет местечка, которое не возбуждало, бы воспоминаний и не было бы трогательно. Например, домик, где жила Дездемона, производит впечатление, от которого трудно отделаться» (из письма родным от 25 марта 1891 г.). (Ср. в повести: стр. 199, строки 5—9.) «...В одной из знаменитейших церквей у усыпальницы скульптора Кановы лежит просто чудо: лев положил голову на протянутые передние лапы, и у него такое грустное, печальное, человеческое выражение, какого нельзя передать на словах» (из письма М. Е. Чехову от 25 марта 1891 г.). (Ср. в повести: стр. 199, строки 9—10.)

    В своей записной книжке Чехов 22 и 23 марта 1891 г. оставил следующие записи: «22-го вечером приехали в Венецию. Hotel Bauer»; «23-го. Собор св. Марка. Дворец дожей. Дом Дездемоны. Квартал Гвидо. Усыпальница Кановы и Тициана» (№ 1, стр. 4). (Ср. в повести: стр. 197. строки 40—41, и стр. 199, строки 9—12.) Судьба Марино Фальери, о котором упоминается в повести, волновала и самого Чехова: он предполагал написать драму из жизни мятежного венецианского дожа (письмо Д. С. Мережковского Чехову от 14 сентября 1891 г. — ГБЛ). В главе XVII повести есть описание игры в рулетку в Монте-Карло. В апреле 1891 г., находясь в Ницце, Чехов вместе с И. Н. Потапенко несколько раз ездил в Монте-Карло и играл в рулетку, о чем есть упоминание в его записной книжке (№ 1, стр. 8) 13 апреля 1891 г., в письмах родным 12, 13 и 15 апреля 1891 г. и в воспоминаниях Потапенко (Чехов в воспоминаниях, стр. 328—329).

    К творческой истории повести имеет отношение и присланное Чехову Сувориным письмо гимназистки, содержание которого видно из письма Чехова к Суворину от 18 мая 1891 г.: «Гимназистку надо в сумасшедший дом, а офицерика, который отделал ее, в крепость на четыре года без лишения чинов. <...> она стала приставать к первому встречному <...> потом едва волокла ноги и написала циническое письмо...» (Ср. в повести: стр. 149, строки 31—37). Суворин увидел в этом свидетельство общего разложения и цинизма. Чехов в письме от 27 мая 1891 г. возражал ему: «Вы пишете, что в последнее время „девочки стали столь откровенно развратны“. Ах, не будьте Жителем! Если они и развратны, то время тут положительно ни при чем <...> И не столько уж у Вас случаев, чтобы делать обобщения». Материалы о создании повести см. в статье: Е. М. Сахарова. Страницы творческой истории «Рассказа неизвестного человека». — В кн.: Чеховские чтения в Ялте. М., 1973, с. 57—71.

    2

    В письме к Гуревич от 22 мая 1893 г. Чехов назвал 1892 год — годом возвращения к повести после перерыва. Однако из писем к М. Н. Альбову можно заключить, что уже в 1891 г. Чехов занимался «Рассказом неизвестного человека». 14 августа 1891 г. он писал: «Я непременно пришлю Вам рассказ или небольшую повесть, но не раньше осени, когда вернусь в Москву». 30 сентября 1891 г., в ответ на письмо Альбова — прислать что-нибудь для «Северного вестника» — Чехов сообщал: «<...> у меня почти готова для Вас маленькая повесть: набросана, но не отделана и не переписана начисто. Работы осталось на 1—2 недели, не больше. Называется она так: „Рассказ моего пациента“».

    Летом 1892 г. в Мелихове гостил артист П. М. Свободин. М. П. Чехов вспоминает: «... В один из приездов Свободина в Мелихово брат Антон написал свою повесть, вышедшую потом в свет под заглавием „Рассказ неизвестного человека“. Он долго не решался посылать ее в печать и сделал это только после того, как прочитал ее вслух Павлу Матвеевичу. Я помню, как это чтение происходило в саду, днем, причем у Свободина было очень серьезное лицо. Он вставлял свои замечания. Первоначально эта повесть была озаглавлена так: „Рассказ моего пациента...“» (Вокруг Чехова, стр. 185). Свободин, находившийся в дружеских отношениях с редакцией «Русской мысли», в частности, с редактором журнала П. М. Лавровым, убеждал Чехова передать повесть в «Русскую мысль». Чехов после письма Лаврова дал на это согласие, о чем сообщал Л. С. Мизиновой 28 июня 1892 г. («ту либеральную повесть, которую начал при Вас, дитя мое, я посылаю в „Русскую мысль“») и Суворину 3 июля 1892 г. Но и после этого работа над повестью продолжалась. Лавров просил Свободина (20 сентября 1892 г.) поторопить Чехова: «Ради бога, напиши Чехову, попроси его от своего имени дать нам поскорее обещанное. Я сам писал вчера» (ЦГАЛИ, ф. 640, оп. 1, ед. хр. 15). В сентябре 1892 г. Свободин писал Чехову: «Вы вон пишете, что деньги нужны. Хоть бы Вы дострочили, милый, поскорей Сицилиста-то, или даже и другое что-нибудь для „Русск<ой> мысли“» (Записки ГБЛ, вып. 16, стр. 230). А 23 сентября 1892 г. он спрашивал Чехова: «Что ж Вы мне ничего не написали о сношениях с „Русской мыслью“? Дописали Вы нигилиста (так в автографе) или нет? Я еще раз прошу Вас, если это не нарушит Ваших видов и дипломатических соображений, напишите Лаврову...» (там же, стр. 232).

    17 октября повесть была передана «Русской мысли» (см. письмо Суворину 18 октября 1892 г.). Чехов сообщал о двух повестях, отданных в журнал. Очевидно, в это время была отдана лишь рукопись «Рассказа неизвестного человека», так как «Палата № 6», обещанная «Русской мысли», находилась еще в «Русском обозрении» (см. примечания к «Палате № 6» в наст. томе).

    В октябре 1892 г. Чехов читал корректуру, присланную из «Русской мысли» (письмо Лаврову 22 октября 1892 г.). Однако редакция предложила отложить печатание повести до марта из опасений цензурного характера. Лавров писал Чехову 25 октября 1892 года: «Я вполне уверен, что в будущем году „Рассказ моего пациента“ пройдет без всяких затруднений, а теперь, когда цензура насторожилась и смотрит на вас взором аспида и василиска, я опасаюсь, как бы не вышла какая-нибудь пакость. К моей просьбе присоединяются также Гольцов и Ремизов» (ГБЛ).

    Чехов, дав согласие, продолжал работу над текстом. Он писал В. А. Гольцеву 20 декабря 1892 г.: «Я понемножку стригу ее <повесть> и подновляю». Это письмо Чехова разошлось с письмом к нему Гольцева от 18 декабря 1892 г., в котором Гольцев писал: «Мы хотим напечатать Ваш новый рассказ в феврале: этот месяц для нас казовый. Вашим „Рассказом пациента“ мы очень дорожим...» (ГБЛ). Получив письмо от Чехова, Гольцев повторил свою просьбу в письме от 22 декабря (ГБЛ).

    Корректуру «Рассказа неизвестного человека» Чехов послал 27 октября 1892 г. для чтения Суворину: «Он („Рассказ“) пойдет в мартовской книжке (печатать до подписки боятся — цензура), а мне невтерпеж, хочется Вас угостить поскорее».

    Очевидно, повесть была послана не полностью. Чехов писал Суворину 22 ноября 1892 г.: «Передайте Анне Ивановне, что не прислал я ей до сих пор своей новой повести, потому что не отдавал еще в набор последней главы, которую исправляю. Повесть, или, как выражается Анна Ивановна, „труд“, выйдет в свет в марте».

    Находясь в Петербурге в конце декабря 1892 г. — начале 1893 г., Чехов правил корректуру повести, внося в нее значительные сокращения и поправки. 5 января 1893 г. С. А. Андреевский, которому Чехов дал прочесть текст после исправлений, оставил писателю записку следующего содержания: «Заходил к Вам, а Вы уже гуляете! Рассказ очень хорош, и я непременно желаю получить продолжение. Боюсь, что Вы мудрите с поправками: многие Ваши зачеркивания нашел неудачными. Кажется, Вы в неблагоприятном настроении для хорошей переделки. Лучше оставьте, как оно есть, и пришлите мне все остальное сегодня. Я прочту на ночь и завтра утром» (Записки ГБЛ, вып. 8, стр. 30—31).

    В письмах от 18 и 22 декабря Гольцев просил Чехова переменить заглавие повести (ГБЛ, ф. 77, оп. 1, ед. хр. 36). Чехов ответил 30 декабря 1892 г.: «Повесть пришлю к концу января, как Вы желаете, и постараюсь переменить название. Я сильно постриг ее».

    В Москве в январе 1893 г. продолжалась работа над корректурой, причем условия для работы оказались неблагоприятными — в связи с болезнью отца Чехову пришлось срочно выехать в Мелихово (см. его письмо к Н. А. Лейкину 28 января 1893 г.).

    Название повести было изменено уже в то время, когда готовилась к выпуску февральская книжка «Русской мысли», после телеграммы Лаврова. Чехов писал Лаврову 9 февраля 1893 г.: «„Рассказ моего пациента“ — не годится безусловно: пахнет больницей. „Лакей“ — тоже не годится: не отвечает содержанию и грубо. Что же придумать?

    1) В Петербурге. 2) Рассказ моего знакомого. Первое — скучно, а второе — как будто длинно. Можно просто „Рассказ знакомого“. Но дальше: 3) В восьмидесятые годы. Это претенциозно. 4) Без заглавия. 5) Повесть без названия. 6) „Рассказ неизвестного человека“.

    Последнее, кажется, подходит. Хотите? Если хотите, то ладно».

    Корректуру для мартовской книжки Чехов послал 27 февраля 1893 г. с письмом Кольцову.

    Особое внимание уделял Чехов финалу повести. Он писал Суворину 24 февраля 1893 г: «Окончание Вам не понравится, ибо я его скомкал. Надо бы подлиннее. Но длинно писать было бы тоже опасно, ибо героев мало, а когда, на протяжении 2—3 листов, мелькают все те же два лица, то становится скучно, и сии два лица расплываются». 4 марта 1893 г. Чехов сообщал тому же адресату: «Хотел я дать маленький эпилог от себя, с объяснением, как попала ко мне рукопись неизвестного человека, и написал этот эпилог, но отложил до книжки, т. е. до того времени, когда эта повесть выйдет отдельной книжкой».

    Суворин предполагал выпустить повесть отдельным изданием — это видно из письма Чехова Суворину от 4 марта 1893 г.: «А печатать книжку можно уж в апреле. В повести больше 5 листов, т. е. почти вдвое, чем в „Палате № 6“. Стало быть, книга выйдет толстая, и не придется обманывать публику». Это издание осуществлено не было, и, таким образом, не увидел света написанный Чеховым эпилог. Не появился эпилог и в издании А. Ф. Маркса.

    На всем протяжении работы над повестью Чехов высказывал опасения, что цензура не пропустит ее. Он начал писать повесть в 1887—88 г., «не имея намерения печатать». Вернувшись к повести в 1891 г., он надеялся ее опубликовать, но боялся, что это может вызвать затруднения. Чехов писал Альбову 30 сентября 1891 г.: «...Меня обуревают сомнения весьма серьезного свойства: пропустит ли ее цензура? Ведь „Северн<ый> вестн<ик>“ подцензурное издание <...> Как социалист, так и сын товарища министра у меня парни тихие и политикой в рассказе не занимаются, но все-таки я боюсь, или, по крайней мере, считаю преждевременным, объявлять об этом рассказе публике. Я пришлю рассказ, Вы прочтете его и решите, как быть. Если он, по Вашему мнению, будет пропущен цензурою, то посылайте его в набор и объявляйте о нем, если же Вы, прочитав, найдете мое сомнение основательным, то благоволите мне возвратить его обратно, не отдавая в набор и на прочтение цензору, потому что если цензор не разрешит его, то мне неудобно будет посылать его в бесцензурное издание: узнав, что рассказ уже не пропущен, здесь побоятся печатать его». 22 октября 1891 г. Чехов опять делился с Альбовым своими опасениями: «Нецензурность ее <повести> не подлежит теперь никакому сомнению, и посылать ее Вам значило бы только тратить попусту время...».

    Спустя почти год (10 сентября 1892 г.) он писал Гуревич, что повесть не годится для «Северного вестника» «по цензурным условиям», а 22 мая 1893 г. объяснял ей, что не отдал повесть в «Северный вестник» по этой же причине. Передав «Рассказ неизвестного человека» в «Русскую мысль», Чехов продолжал опасаться цензурных вмешательств (см. его письма Лейкину и Лаврову от 7 и 9 февраля 1893 г.).

    В том, что Чехов так долго занимался повестью, «стриг и подновлял», вероятно, прежде всего сказались опасения цензурного свойства.

    Не увидело света и задуманное отдельное издание повести. Суворин и ранее высказывал сомнение в возможности публикации повести. 22 октября 1891 г. Чехов писал Альбову: «В Москве недавно был Суворин и, когда я прочел ему первые 20 строк повести и рассказал сюжет, то он сказал: „Я бы не решился это напечатать“». Чехов также сомневался в возможности появления отдельного издания «Рассказа неизвестного человека» (см. письмо Суворину 4 марта 1893 г.). Однако в «Русской мысли», несмотря на опасения автора и редакции, повесть прошла без цензурных затруднений.

    О. К. Куманина, издательница журналов «Читатель» и «Театр» и серии «Театральная библиотека», обратилась 19 ноября 1896 г. к Чехову с просьбой позволить ей перепечатать «Рассказ неизвестного человека» в журнале «Читатель» (ГБЛ). Повесть была перепечатана в журнале «Читатель» за 1897 г., № 1, заняв собой почти целый номер.

    При включении повести в собрание сочинений Чехов значительно переработал весь текст. При этом были учтены — в равных аспектах — высказанные в письмах корреспондентов Чехова и появившиеся в печати отзывы.

    Значительной переработке подверглись образы героев повести — «неизвестного человека», Орлова, Зинаиды Федоровны. При редактировании Чехов снял ряд фраз, в которых образ «неизвестного» представал несколько сниженным, приземленно-бытовым. Зачеркнуты слова «неизвестного человека», содержавшие намек на то, что пребывание в доме Орлова имело для него и некоторый практический смысл (см. стр. 384, строки 22—31). Чехов снял и ряд мест, в которых отмечалась близость «неизвестного человека» с Орловым. Так, в окончательном варианте отсутствует сообщение о телеграмме, которую хотел послать «неизвестный человек» Орлову из Ниццы: «„Мы погубили“ — я зачеркнул: „Мы обманули...“ — зачеркнул». В собрании сочинений сняты слова «неизвестного человека», обличающие Зинаиду Федоровну и в какой-то мере близкие по тону высказываниям Орлова (см. стр. 389, строки 37—40). Сняты также отдельные слова и фразы, характеризующие «неизвестного человека» излишне чувствительным, сентиментальным, жалким, в частности, в конце повести (см. стр. 399, строки 24—26).

    Значительно более развернуто были представлены в тексте «Русской мысли» взаимоотношения «неизвестного человека» с Полей. Вначале он надеялся «спасти эту девушку, зажечь в ней потухшее или никогда не горевшее человеческое чувство», «длинно» беседовал с ней о том, «как грешно воровать и оскорблять», и только после многих безуспешных попыток наставить Полю «на путь истинный» убеждался в ее безнадежной испорченности, приходя к мысли — «убить эту девку».

    Таким образом, в правке, касающейся характеристики «неизвестного человека», видна определенная тенденция — сокращение тех мест, которые содержали элемента отрицательного, критического отношения автора к этому герою.

    Изменения, внесенные в обрисовку Орлова и его кружка, носили иной, противоположный характер. Сокращены, в частности, в X главе критические высказывания Орлова об окружающей среде (стр. 382, строки 15—18). Чехов снял и слова Орлова во время последнего свидания с «неизвестным человеком»: «Нашему поколению — крышка. С этим мириться нужно». В тексте «Русской мысли» это категорическое высказывание Орлова как бы подводило черту в его последнем споре с Владимиром Ивановичем и было ошибочно воспринято критикой (И. Иванов и др.) и некоторыми читателями как идейный итог повести.

    Чехов внес существенные изменения и в характер Зинаиды Федоровны. Сняв налет некоторой романтической окрашенности образа, серьезной увлеченности Зинаиды Федоровны высокими идеями, писатель подчеркнул, наоборот, ее женственность, мягкость, незащищенность.

    Многочисленны изменения и сокращения, касающиеся второстепенных персонажей — Поли, Грузина, эпизодических лиц.

    Сохранились три черновых автографа (см. т. XVII Сочинений), которые можно отнести к первоначальным наброскам повести. Обоснованием является тематическая близость «Рассказу неизвестного человека». Отрывок «Внутреннее содержание этих женщин...» можно отнести к III главе, стр. 149, строка 31 (см. З. С. Паперный. Записные книжки Чехова. М., 1976, стр. 298—299).

    3

    В повести нашел отражение интерес Чехова к произведениям ряда крупнейших русских писателей, к тем проблемам их творчества, которые возбуждали живейшее внимание современников, вызывали споры. Здесь прежде всего следует назвать Тургенева. На его романы ссылаются неоднократно герои повести, соглашаясь с писателем или опровергая его взгляды, сочувствуя тургеневским героям или иронизируя над ними (см. об этом в статьях М. Л. Семановой «Тургенев и Чехов» и «„Рассказ неизвестного человека“ А. П. Чехова (К вопросу о тургеневских традициях в творчестве Чехова)». — «Ученые записки Ленинградского гос. пед. ин-та». Кафедра русской литературы, т. 137, 1957 и т. 170, 1958).

    В повести Чехова видны следы творческого преломления произведений Л. Н. Толстого. Известно, с каким интересом читал Чехов «Крейцерову сонату» в 1890 г., отзываясь о ней вначале восторженно, а по возвращении с Сахалина критически.

    Своеобразную перекличку с Толстым можно усмотреть в судьбе Зинаиды Федоровны, в описании ее несчастного замужества и трагедии ее любви. В журнальной редакции повести содержался ряд прямых указаний на автора «Крейцеровой сонаты» (см. стр. 373, строки 13—15). В повести были и другие ссылки на Толстого, в частности упоминалось об отношении к теории непротивления злу.

    Идеи, близкие воззрениям автора «В чем моя вера?» и «Так что же нам делать?», высказывает Владимир Иванович, стремясь убедить Зинаиду Федоровну, что «назначение человека или ни в чем, или только в одном — в самоотверженной любви к ближнему. Вот куда мы должны идти и в чем наше назначение! Вот моя вера!» В последней фразе можно даже усмотреть прямой ответ на вопросы, поставленные в заглавиях религиозно-философских трактатов Толстого. Книга «В чем моя вера?» была в библиотеке Чехова (женевское издание 1888 г.). На ней имеется чеховская пометка — на стр. 150 подчеркнута фраза: «Люди, получив счастье, требуют еще чего-то» (Дом-музей А. И. Чехова в Ялте). Имелся в библиотеке Чехова и 12-й том собр. соч. Толстого 1886 г., где с сокращениями опубликован трактат «Так что же нам делать?» (С. Балухатый. Библиотека Чехова. — Чехов и его среда, стр. 301—302, 388). Критическое отношение к философским трактатам Толстого выражено в признании Владимира Ивановича, следующем за приведенными выше словами («...Я хотел говорить о милосердии, о всепрощении, но голос мой вдруг зазвучал неискренно, и я смутился»).

    В то же время в повести можно увидеть влияние идейной направленности Толстого — художника и обличителя, а также самой «толстовской манеры выражаться» (из письма Чехова Суворину 27 марта 1894 г.). Чехов поставил своего героя в положение лакея, который особенно остро поэтому ощущает несправедливость существующих общественных отношений, логическую их несообразность. Среди наиболее «толстовских» мест повести можно назвать, например, описания завтрака Орлова (см. стр. 139, строки 24—29) и нового платья Зинаиды Федоровны (см. стр. 169, строки 27—36) — ср. с описанием обеда и бального платья в трактате «Так что же нам делать?» (Л. Н. Толстой. Полн. собр. соч. Т. 25. М., 1937, стр. 190, 304).

    Представляет интерес также следующее: Ювачев явился одним из прототипов не только «неизвестного человека», но и главного героя рассказа Толстого «Божеское и человеческое» (см.: Е. М. Сахарова. Судьба революционера и ее отражение в творчестве Льва Толстого и Чехова. — В кн: В творческой лаборатории Чехова. М., 1974).

    Что касается темы повести, то она получила в современной Чехову литературе достаточно широкое распространение. В 80—90-е годы на страницах журналов в большом количестве появлялись рассказы и повести о бывших участниках революционного движения. Но, как правило, это был сломленный, сбитый с толку, капитулирующий перед жизнью человек, нервный, размагниченный, оплевывающий свое прошлое. Таковы герой рассказа М. Н. Альбова «О том, как горели дрова» («Русская мысль», 1887, № 12), герой рассказа Я. Абрамова «Гамлеты — пара на грош» («Устои», 1882, № 12). Герой повести Юрко (Ю. Н. Говорухи-Отрока) «Эпизод из ненаписанного романа» («Слово», 1880, № 11) абсолютно счастливым почувствовал себя лишь когда поставил крест на своем прошлом. Герой другого рассказа Говорухи-Отрока — «Развязка» («Вестник Европы», 1882, № 10) — тоже социалист, нигилист, изверившийся в прошлых идеалах. В русле этой традиции воспринял «Рассказ неизвестного человека» Лейкин: «Не понимаю, почему Вы опасались, что его вырежут из книжки „Русской мысли“. Там ведь только намеки на социалиста, да притом и на социалиста раскаявшегося, а такие вещи у нас проходят» (Чехову от 27 марта 1893 г. — ГБЛ).

    Однако повесть Чехова кардинально отличалась от упомянутых произведений Альбова, Абрамова и др. Герой ее, мучительно переживая перемену в своем мировоззрении, отказываясь от тех конкретных форм борьбы, в которые выливалась его деятельность, страдает от утраты идеи общественного служения.

    Показательна разница в отношении к повести редакции «Русской мысли» до знакомства с нею и после прочтения. Свободин писал Чехову 23 июня 1892 г. о своем разговоре в редакции «Русской мысли»: «Всем очень понравилось переданное мной вкратце содержание, — Гольцеву, который Вам кланяется, особенно. Цензурных преград пытаются избежать и просто думают, что их не будет» (ГБЛ). Выше уже говорилось, как боялась позже редакция вмешательства цензуры, считая даже «Палату № 6» менее опасной в цензурном отношении.

    В самом начале 90-х годов, т. е. в то время, когда была опубликована повесть Чехова, только в нелегальной печати и в заграничных изданиях появлялись работы, в которых давалась глубокая и объективная оценка исчерпавшего себя к этому времени героического этапа революционного народничества. В. Засулич в статье «Революционеры из буржуазной среды» писала: «Упадок движения в восьмидесятых годах не может быть приписан одной ловкости полиции — в нем играла несомненную роль и нервная усталость интеллигенции. Но еще бесконечно большую роль в утрате самими революционерами прежней бодрости и увлечения играло, конечно, ослабление теоретической, идейной основы движения» («Социал-демократ», Женева, 1890, № 1, стр. 78). «Терроризм как система отжил свой век и воскресить его невозможно», — утверждал в 1893 г. С. Степняк-Кравчинский (С. Степняк-Кравчинский. Соч., т. 1, М., 1958, стр. 549). Вера Фигнер писала в своих воспоминаниях о том настроении одиночества, которое испытывали революционные народники в середине 80-х годов (В. Фигнер. Полн. собр. соч., т. 2, М., 1932, стр. 22).

    Все это, несомненно, было вызвано узостью теоретической платформы народников, представлявших на себя «группу интеллигентов, а на деле сколько-нибудь широкого, действительно массового революционного движения не было» (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 12, стр. 365).

    Такова была та общественная атмосфера, которая сложилась в России к 90-м годам и которую глубоко переживал и Чехов, постоянно говоривший в своих произведениях о необходимости пересмотра тех идеалов и программ прошлого, которые оказались несостоятельными.

    4

    «Рассказ неизвестного человека» при своем появлении вызвал большой интерес читателей.

    Г. М. Чехов писал Чехову 23 марта из Таганрога: «Читают его нарасхват и „Русс<кую> мысль“ берут с бою...» (ГБЛ).

    Однако идейное содержание повести было понято далеко не всеми. Свидетельство этому — письмо, полученное Чеховым в 1893 г. от «читающего кружка» со станции Ярцево, Московско-Брянской железной дороги, и подписанное Н. Ф. Забелло. «На днях только нам удалось прочесть Вашу повесть „Рассказ неизвестного человека“, — говорилось в письме, — и несмотря на все удовольствие, которое мы получили от прочтении ее, как и всего того, что выходит из-под талантливого пера Вашего, тем не менее мы остались под неприятным чувством полной неудовлетворенности того рассказа, как чего-то недосказанного и невыясненного». Автор письма находит, что поведение «неизвестного человека», его планы и намерения не объяснены Чеховым и поэтому вызывают недоумение. Письмо оканчивалось просьбой к Чехову — «внести побольше света в эту темную историю» (ГБЛ). Как видно из письма Н. М. Ежова Чехову от 16 апреля 1893 г., «сильно не одобрил» повесть А. В. Амфитеатров (ГБЛ ).

    Высоко оценил «Рассказ неизвестного человека» И. И. Горбунов-Посадов. В марте 1893 г. он писал Чехову: «... в общем впечатление очень сильное. Когда мы покончили, — кроме слез, стоявших на глазах при конце, у меня поднялось в душе радостное чувство — чувство радости за нашу литературу, потому что она вовсе уж не так сиротлива, как все казалось, когда в ней живут и растут такие силы, как Ваша. Чувствуешь, что Вам уж один только шаг до создания такого, что взволновало бы и осветило бы сильным дыханьем вялую общественную суету» (ГБЛ). «С большим удовольствием прочитал „Записки неиз<вестного> чел<овека>“», — писал Чехову П. А. Сергеенко 27 марта 1893 г.

    Толстой, беседуя с Г. А. Русановым 2 апреля 1894 г., сказал, что «Рассказ неизвестного человека» — «плох» (Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Льва Николаевича Толстого. 1891—1910. М., 1960, стр. 130). Впоследствии Толстой изменил свое мнение о повести. По свидетельству Д. П. Маковицкого (дневниковая запись от 30 марта 1907 г.), Толстой заметил, что в том же томе, где напечатана очень понравившаяся ему «Попрыгунья», «еще хороши: „Черный монах“ и „Записки неизвестного человека“» (ГМТ; Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества..., стр. 582).

    Один из первых критических откликов на повесть Чехова не был пропущен цензурой. В Центральном государственном архиве г. Москвы (ф. 31, оп. 3, ед. хр. 2228) имеется материал о статье В. Голоса, видимо, содержавшей обстоятельный анализ «Рассказа неизвестного человека». Текст статьи, не пропущенной цензурой, не сохранился, но о ней можно получить достаточно полное представление из донесения цензора Трескина от 29 октября 1893 г. « В своей повести Чехов, — писал цензор, — нигде не говорил явно: в каких видах намерен был „неизвестный человек“ совершить свое злодеяние. Лишь из намеков чувствуется, что „неизвестный человек“ является орудием какой-то партии». Цитируя отдельные высказывания героя повести, Трескин заключал: «...роль главного героя повести Чехова и ясна и в то же время затемнена недомолвками». Цензор выражал недовольство автором статьи, который стремится раскрыть смысл того, что затушевано Чеховым, — и для доказательства цитировал мнение В. Голоса: «его („неизвестного человека“) политическое мировоззрение, его взгляды на средства политической борьбы по всей вероятности вытекли и даже вымучились в тяжелой внутренней борьбе, с болью и страданием, из глубоких чувств человека — Чехова, его любви и сострадания к обездоленным, ненависти к неправде и многочисленным злоупотреблениям — вот что составило почву для его политического сознания и поисков террористических средств борьбы». Особенно опасным представлялся цензуре тот вывод, который напрашивался при таком подходе к повести: «сознание необходимости уничтожения социальной неурядицы» и неизбежность поисков средств борьбы для социального переустройства.

    Автором этой статьи, вероятно, был критик В. Голосов. В только что начинавшем свою деятельность журнале «Новое слово» (1894, № 1) была напечатана статья Голосова «Незыблемые основы (по поводу последних произведений А. П. Чехова)». Ее пафос — в утверждении публицистичности русской литературы и критики. Голосов утверждал, что «Рассказ неизвестного человека» так же богат внутренним содержанием, как и «Палата № 6», и что в нем «есть блестящие художественные страницы» (стр. 358). Заключал свою статью Голосов пожеланием — «чтобы с „Палаты № 6“ и „Рассказа неизвестного человека“ у автора начался бы новый, удачный период творчества с сильно общественно-прогрессивным направлением» (стр. 378).

    Критические отзывы о «Рассказе неизвестного человека», появившиеся в печати в 90-е и в начале 900-х годов, многочисленны. Сразу после публикации первой половины повести были помещены развернутые рецензии, а выход в свет мартовской книжки «Русской мысли» вызвал ряд новых статей и обсуждение проблем, поставленных Чеховым. В последующие годы во многих статьях и рецензиях, посвященных творчеству Чехова в целом, повесть по-прежнему привлекала к себе пристальное внимание. Однако глубина чеховского замысла и сложность характера героя, сама неопределенность этого характера, явившаяся в известной мере отражением реальных условий и обстоятельств определенного исторического периода, не были поняты критикой. В ряде случаев характер «неизвестного человека» воспринимался и истолковывался субъективно, прямолинейно, без учета ситуации 80-х годов — времени действия повести.

    С точки зрения реакционной печати, Чехов недостаточно осудил своего героя, не «разделался» с ним за его революционное прошлое и не показал, каким путем ему следует идти, чтобы «исправиться» и обрести в существующих условиях душевное спокойствие и смысл жизни. По мнению публицистов «Московских ведомостей» и «Гражданина», Чехов должен был привести своего героя в лоно православия и самодержавия.

    Многие представители либеральной и народнической критики, упрекая Чехова в безыдейности и пессимизме, неправомерно сближали взгляды писателя с убеждениями его персонажей, в частности, со взглядами Орлова, сетовали на то, что физиономия главного героя не ясна и писатель не предоставил ему возможности уверовать в тот или иной правильный, с их точки зрения, род общественной деятельности.

    Некоторые критики полагали, что «Рассказ неизвестного человека» выгодно отличается от других произведений Чехова, страдающих, как им казалось, бессюжетностью и отсутствием содержания. К. Ф. Головин (Орловский) в книге «Русский роман и русское общество» (СПб., 1897) писал, что в этом произведении «есть <...> черта, г. Чехову, вообще говоря, не свойственная, — цельность содержания, органическая связь между ходом действия и его развязкой» (стр. 460). «Приятно изумившую вещь» увидел в «Рассказе неизвестного человека» П. Н. Островский. «...Это первая вещь, в которой он <Чехов> показал способность к „литературной выдумке“» (из письма Леонтьеву (Щеглову) 13 марта 1893 г. — Островский. Новые материалы. Письма. Труды и дни. Статьи. Л., 1924, стр. 286).

    Большинство критиков, писавших о повести, упрекали Чехова в недоговоренности, отрывочности, незавершенности, свойственных, по их мнению, его творчеству вообще и проявившихся также и здесь. М. Южный (М. Г. Зельманов) в статье «Рассказ г. Чехова» («Гражданин», 1893, №№ 89, 95, 2 и 8 апреля) расценивал повесть как неудачу писателя. Чехов, писал М. Южный, «только видит известные внешние факты, которые и описывает со всей добросовестностью и со всем умением, но смысл этих фактов для него закрыт» (№ 89).

    Представители либерально-народнической критики упрекали Чехова в неполноте картины. Так, например, И. И. Иванов писал в «Заметках читателя» («Русские ведомости», 1893, №№ 58, 82, 1 и 25 марта): «Какая жалость, что автор оставил столько недоговоренного, неясного, совсем неизвестного! Мы узнаем человека только в период агонии и по ней должны судить, что именно он представитель „нашего поколения“ и оно должно погибнуть» (№ 82).

    А. Волынский (А. Л. Флексер) утверждал, что «детали, аксессуары, все второстепенные части рассказа отмечены умом и дарованием, но его главный замысел, идея, художественная концепция — бледны, фальшивы, поражают своею вымученностью» (стр. 139). Вся повесть вызывала у Волынского ряд недоуменных вопросов, на которые, как он полагал, читатель не найдет ответа у Чехова: «Ничто не объяснено, не мотивировано»; «от всего рассказа веет ограниченностью знаний, неподготовленностью, а, быть может, и неспособностью к широкому и вдумчивому анализу русской жизни» («Литературные заметки». — «Северный вестник», 1893, № 5, стр. 139, 141). Умозаключения профессионального критика в данном случае напоминали письмо «читательского кружка», цитируемое выше. То и другое наглядно свидетельствовали, что часть критиков и читателей не была подготовлена к восприятию особенностей творческой манеры Чехова, его идейного и стилевого новаторства.

    О том, насколько правдива описанная Чеховым ситуация, насколько соответствуют действительности характеры и обстоятельства, отраженные в ней, в критике были высказаны самые противоположные мнения. К-ский (К. П. Медведский), называя фабулу новости «занятной, причудливой», увидел в ней пренебрежение к действительности («Наша журналистика». — «Наблюдатель», 1893, № 4, стр. 229). В статье «Есть ли у г. Чехова идеалы?» («Новости и биржевая газета», 1893, №№ 87, 94, 101; 1, 8, 15 апреля) А. М. Скабичевский утверждал, что Чехов-реалист правдиво изобразил действительность и предоставил читателям в то же время почувствовать идеалы «сквозь те отрицательные, мрачные краски, какими <он> изображает печальные явления нашей жизни» (№ 87). Меньшиков, признавая жизненную правду чеховских произведений, полагал, что изображенная им «черта дряблости и безволия русского человека» не заслуживает «ни закрепления, ни увековечивания» (стр. 156). «Как капля точит камень, г. Чехов точит русское общество внушениями, что оно ни на что не годится, что оно сгнило до корня. Средства у г. Чехова большие: сила таланта, глубокая вдумчивость и знание русского человека». В результате, по мнению критика, талант Чехова приносит вред, ибо «человек, которому доказали, что он безнадежно погиб, что ему — „крышка“ <...> — уже не может подняться» (М. О. Меньшиков. Критические очерки. СПб., 1899, стр. 150).

    Многие критики писали об индифферентизме и пессимизме Чехова, ссылаясь на «Рассказ неизвестного человека». При этом обычно ставился знак равенства между Орловым и «неизвестным человеком», и чеховская повесть воспринималась как реквием целому поколению, лишенному будущего: «...Наши современники — или немощные духом и плотью мечтатели, или пошлые эгоисты. Одних борьба за идею разбивает в прах, другие — заранее смеются и над борьбой и над идеей», — писал Иванов, полагая, что Чехов полностью разделяет слова Орлова «Нашему поколению — крышка. С этим мириться нужно» (И. И. Иванов. Заметки читателя. — «Русские ведомости», 1893, № 82, 25 марта). Свою мысль о том, что Чехов в «Рассказе неизвестного человека» дал изображение опустошенной, равнодушной, зараженной иронией интеллигенции, пришедшей на смену «лишним людям» и народникам, Иванов развивал и в статье «Заметки читателя (Современный герой)» («Артист», 1894, № 1, стр. 100).

    Сближая «неизвестного» с Орловым и Скабичевский, полагая, что такие «дилетанты идеалисты», как «неизвестный человек», представляют чуть ли не большее зло, чем Орлов и ему подобные: «последние играют в открытую и, по крайней мере, никогда не обманывают. Дилетанты же, суя вам в руку грязь под видом золота, способны исказить, испортить всякое дело» («Новости и биржевая газета», 1893, № 94, 8 апреля).

    С. А. Венгеров утверждал, что Чехов «сводит к какому-то пустому месту революционное движение, но еще злее выставлена в этом же рассказе среда противоположная. Это-то общественно-политическое безразличие и дает ему ту объективную жесткость, с которою он обрисовал российских нытиков» («Антон Чехов. Литературный портрет». — «Вестник и библиотека самообразования», 1903, № 33, стр. 1371).

    Ю. Николаев в статье «Нигилисты. А. П. Чехов. „Рассказ неизвестного человека“» («Московские ведомости», 1893, №№ 62, 83, 4 и 25 марта) увидел в главных героях повести — «неизвестном человеке» и Орлове — выражение двух распространенных в обществе форм нигилизма: принципиального и житейского, подчеркивая родственную близость этих форм (№ 62).

    Больше всего нареканий вызвал у критиков образ «неизвестного человека».

    Николаев высказал неодобрение по поводу накинутого Чеховым «флера» на историю героя повести: «Надо было прямо сказать, что он, „неизвестный человек“ — анархист, что в этом, в анархизме, заключалось то „дело“, которого „серьезным врагом“ был отец Орлова» (№ 62). Николаев полагал, что Чехов должен был показать «историю возрождения души» своего героя, привести его к «незыблемым основам» государства и веры, к признанию христианской морали (№ 83). Точку зрении Николаева разделял и М. Южный. «Но беда в том, — утверждал он, — что именно эту-то задачу автор совершенно как будто потерял из вида и лишь временами, случайно и без всякой связи с общим рассказом сообщает разные отрывочные сведения о душевных настроениях „неизвестного человека“, так что к концу рассказа главная мысль, которая должна бы выступать на первое место, вовсе забыта» («Гражданин», 1893, № 89, 2 апреля).

    Свою неудовлетворенность образом главного героя повести высказали Меньшиков в упоминавшейся уже книге и Головин в книге «Русский роман и русское общество». Отмечая сходство «неизвестного человека» с героями-неудачниками 40-х годов, Головин указывал при этом на существенный недостаток чеховского героя. Это, с его точки зрения, «отсутствие психической цельности». «Он остается, — пишет Головин, — нам неизвестен до конца, как не узнаем мы и мотивов его ненависти к сановнику ...» (стр. 461).

    В. М. Шулятиков утверждал в статье «Восстановление разрушенной эстетики», что развенчание «неизвестного человека» — основная задача Чехова («Очерки реалистического мировоззрения», СПб., 1904, стр. 617). По словам Шулятикова, писатель рассказывает историю обычного для «рыцаря на час» опошления. А на фоне пробудившихся «мещанских» настроений героя неизбежно складывается апология индивидуализма, провозвестником которого, с точки зрения Шулятикова, являлся Чехов.

    Г. Качерец, автор книги «Чехов. Опыт» (М., 1902), видел в героях, подобных «неизвестному», «куриц с орлиными крыльями». Критик противопоставлял чеховским героям великих деятелей прошлого — Чернышевского, Некрасова, Щедрина и с этой меркой подходов к «неизвестному человеку» (стр. 65—68). «Инвалида, представителя изверившейся, обанкротившейся эпохи» видел в «неизвестном человеке» И. В. Джонсон (И. В. Иванов), автор статьи «В поисках за правдой и смыслом жизни (А. П. Чехов)» («Образование», 1903, № 12, стр. 25).

    Наибольшей удачей писателя, по общему признанию, было описание жизни чиновника Орлова и его окружения.

    С точки зрения М. Южного, именно здесь проявился чеховский талант: «Очевидно, автор не только внимательно и пристально наблюдал эту жизнь и хорошо изучил ее, но и глубоко и долго задумывался над ней и проник в тайный ее смысл. Выхватив из этой жизни четырех разнообразных представителей <...> автор заставляет их на себе, как в фокусе, сосредоточить всю жалкую и гадкую сущность петербургской жизни, и впечатление получается прямо неотразимое...» («Гражданин», 1893, № 95, 8 апреля). В очерке «А. П. Чехов» Гольцев писал: «„Рассказ неизвестного человека“ дает нам замечательно удачную картину известной части петербургского бюрократического мира» («Русская мысль», 1894, № 5, стр. 50). Иванов находил, что яркие, живые характеры в чеховской повести — Орлов и его приятели — это выхваченные из жизни «типы современной пошлости и нравственного упадка» («Русские ведомости», 1893, №№ 82, 25 марта). Это мнение разделял Волынский («Северный вестник», 1893, № 5). Е. А. Ляцкий в статье «А. И. Чехов и его рассказы. Этюд» («Вестник Европы», 1904, № 1, стр. 150) отметил, что хотя характер Орлова получился живым, сатира на петербургское общество «вышла бледной».

    В книге Волжского (А. С. Глинки) «Очерки о Чехове» (СПб., 1903) была предпринята попытка классифицировать героев Чехова, причем автор утверждал, что в «Рассказе неизвестного человека» «отражаются все основные лучи чеховского творчества» (стр. 105) и поэтому присутствуют разновидности его важнейших типов: сознательно равнодушных, бессознательно равнодушных, беспокойно-ищущих.

    И. В. Джонсон расценивал появление повестей «Палата № 6» и «Рассказ неизвестного человека» как новый этап творчества Чехова, когда писатель, с его точки зрения, начал выходить «из роли постороннего созерцателя» («Образование», 1903, № 12, стр. 25—20).

    В некоторых работах указывалось на связь «Рассказа неизвестного человека» с творчеством других писателей — Толстого (М. Южный), Тургенева (Волжский).

    Одновременно с «Рассказом неизвестного человека» в «Русской мысли» печаталась повесть П. Д. Боборыкина «Наши люди». Это обстоятельство главным образом и вызвало сопоставление современниками двух произведений. В. В. Билибин писал А. С. Лазареву (Грузинскому) 25 марта 1893 г.: «...Рассказ Чех<ова> в„Р<усской> м<ысли>“ слаб и непонятен. Хороши лишь характеристики в первой половине. Боборыкинские лакеи тоже слабы и скучны» (ГБЛ, фонд Л. М., 27А, 3). В письме Н. С. Лескова к Гольцеву от 26 апреля 1893 г. также говорится о повестях Чехова и Боборыкина: «Рассказ Чехова превосходен, и у Боборыкина изучение всего холопства превосходно, но... повествования нет. Тем не менее это оч<ень> любопытно» (сб. «Памяти Виктора Александровича Гольцева», М., 1910, стр. 252). Боборыкин, сопоставив свою повесть с «Рассказом неизвестного человека» и признав достоинства чеховской повести, посчитал, однако, что Чехов проигрывает при этом сравнении. Он писал Гольцеву 27 февраля 1893 г.: «Мы встретились с Чеховым в лакейской сфере; но его „человек“ фиктивный и только повод и передаточный орган самого автора; а у меня — настоящие „люди“. Не знаю — куда он придет; но вещь хорошая и ловко поднимающая внешний интерес для читателей» (ГБЛ, ф. 77, оп. 1, ед. хр. 45).

    В начале 900-х гг. появились первые критические отзывы о повести марксистских критиков. А. В. Луначарский сожалел, что Чехов не показал активно действующих героев, что творчеству писателя не хватает ярких красок, веры в жизнь. Так, в рецензии на книгу Волжского «Очерки о Чехове» («Образование», 1903, № 9, стр. 85—91) Луначарский писал о том, что творчество Чехова пессимистично, ему не хватает жизненной бодрости и доказательством этому может служить «Рассказ неизвестного человека»: «...Вот „неизвестный человек“ <...> вызвал восторг жаждущей света женщины, в его „деле“ она нашла смысл и радость и воскликнула: „вербуйте меня“, а тот же „неизвестный человек“ поет: „хочется прожить жизнь бодро, осмысленно, красиво...“. Но ведь она была у него, эта жизнь! Но его потянуло „к обывательщине“, явилось пристрастие „к юбкам, кастрюлькам, пеленкам“» (стр. 90).

    Позже Луначарский признал, что он недооценивал значения Чехова для пробуждения сознания читателей.

    При жизни Чехова «Рассказ неизвестного человека» был переведен на сербскохорватский язык.

  1. Стр. 148. Что день грядущий мне готовит? — Строка из «Евгения Онегина» Пушкина, гл. 6, строфа 21; слова арии Ленского в опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин» (1878), Чехов в творчестве композитора особенно выделял эту оперу: «...Я ужасно люблю его музыку, особенно „Онегина“» (из письма к Суворину 15 октября 1889 г.).

  2. Стр. 149. ...бессмертные существуют только во французской академии. — Французская Академия существует с 1635 г. в составе 40 членов, на место скончавшегося академика тотчас избирается новый. Поэтому за ней закрепилось шутливое название «академия бессмертных».

  3. Стр. 150. Старик Катон женился на молоденькой и все-таки продолжал считаться суровым постником и блюстителем нравов — Катон Марк Старший (234—149 до н. э.), овдовев, жил вместе с семьей взрослого сына и имел наложницу-рабыню. Когда Катон увидел, что сыну неприятно его поведение, он женился на дочери писца. На вопрос сына — чем он огорчил Катона, если тот решился ввести в дом молодую мачеху, Катон ответил: «Все, что ты делаешь, мне нравится, но я хочу иметь больше себе детей, а государству граждан подобных тебе» (Плутарх. Жизнь и дела знаменитых людей древности. Т. 4, гл. 24. М., 1891, стр. 345—348).

  4. Стр. 155. ...обедали у Контана или Донона — дорогие рестораны в Петербурге.

  5. ...плодитися и размножатися, аки кедры, ливанстие — «Плодитися и размножатися» — по библейскому преданию, слова бога, обращенные к Адаму и Еве. Библия, Книга Бытия, гл. 1, ст. 22 и гл. 9, ст. 7. «Кедры ливанстие» — Псалтирь, псалом 103, ст. 16 («кедры ливанстие их же еси насадил»).

  6. Чему посмеяхомся, тому же и послужиша. — Очевидно, перифраз пословицы «Чему посмеешься, тому поработаешь». — В. Даль. Пословицы русского народа. М., 1892, стр. 970.

  7. Стр. 156. ...нарушать седьмую заповедь — Седьмая заповедь Моисеева: «Не прелюбы сотвори» — Библия, Кн. Исход, гл. 20, ст. 14.

  8. Стр. 157. ...если мне когда-нибудь понадобится освобождать Болгарию — Имеется в виду герой романа Тургенева «Накануне» (1860) болгарин Инсаров.

  9. Стр. 177. Мы, женщины, не можем сметь свое суждение иметь. — Измененная реплика Молчалина: «В мои лета не должно сметь свое суждение иметь» (А. С. Грибоедов. «Горе от ума». Действие 3, явление 3).

  10. Стр. 185. ...заиграл Лебединую песню Сен-Санса. — Сен-Санс Камиль (1835—1921), французский композитор, пианист, дирижер, общественный деятель. Его музыкальная пьеса «Лебедь» входит в оркестровую сюиту «Карнавал животных».

  11. Стр. 189. Я, подобно библейскому силачу, поднял на себя Газские ворота. — Имеется в виду Самсон, поднявший и перенесший ворота города Газы. — Библия. Книга судей израилевых, гл. 16, ст. 3.

  12. Стр. 190. В какой-то повести Достоевского старик топчет ногами портрет своей любимой дочери. — Речь идет о старике Ихменеве, герое повести «Униженные и оскорбленные» (1861) Достоевского, ч. I, гл. 13.

  13. Стр. 191. Разбойник, висевший на кресте — Евангелие от Луки, гл. 23, ст. 39—43.

  14. Стр. 195. ...вспомнилась мне почему-то мелодрама «Парижские нищие», которую я раза два видел в детстве. — Мелодрама «Парижские нищие» (авторы Э. Бризбар и Э. Ню) в пер. с французского шла в 70-е годы в Таганроге.

  15. Стр. 199. Я подолгу стоял у могилы Кановы — Канова Антонио (1757—1822), известный итальянский скульптор, представитель классицизма.

  16. А в дворце дожей меня все манило к тому углу, где замазали черною краской несчастного Марино Фальеро. — Марино Фальери (1274—1355), венецианский дож, казненный за организацию заговора с целью создания в Венеции демократической республики.

  17. Стр. 203. ...было дело под Полтавой... — Первая строка из стихотворения И. Е. Молчанова (1809—1881), которое широко распространилось как песня.

  18. Стр. 212. Что за комиссия, создатель, быть малой дочери отцом! — Несколько измененные слова Фамусова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (действие 1, явление 10): «Что за комиссия, создатель, Быть взрослой дочери отцом!»

  19. Стр. 385. (варианты) ...заиграл бетховенскую квазифантазию — Известна как «Лунная соната» (1801) Л. Бетховена.

  20. Стр. 385. (варианты) ...сыграл две пьесы Чайковского: «Баркароллу» и, кажется, «Подснежник». — Входят в цикл «Времена года» (1876) П. И. Чайковского.

  21. Стр. 391. (варианты). ...у Тургенева кто-то говорит: «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам!» — Слова автора в эпилоге романа «Рудин» (1856).

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
Примечания
© 2000- NIV