Об Обществе русских драматических писателей.

Чехов А. П.? <Об Обществе русских драматических писателей> // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: В 18 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. — М.: Наука, 1974—1982.

Т. 18. Гимназическое. Стихотворения, записи в альбомах, шуточные аттестаты, прошения, рисунки и др. Dubia. Коллективное. Редактирование. [Указатели к т. 1—18]. — М.: Наука, 1982. — С. 73.


<ОБ ОБЩЕСТВЕ
РУССКИХ ДРАМАТИЧЕСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ>

Среди членов Общества драматических писателей, проживающих в Петербурге, заметно возбуждение, обычное перед общим собранием и выборами. Много говорят о выборах нового председателя на место скончавшегося С. А. Юрьева и о перенесении комитета Общества из Москвы в Петербург. Называют больше десятка кандидатов, старых и молодых; большинство остановилось на кандидате, намеченном Москвою, и который, по всей вероятности, будет избран. Это А. А. Майков, человек почтенный, вполне самостоятельный и достаточно послуживший Обществу в должности казначея.

Что же касается перенесения комитета из Москвы в Петербург, то, по слухам, этот вопрос, неизвестно кем поднятый, будет оставлен без рассмотрения. Администрация Общества должна иметь свое постоянное пребывание в Москве, Харькове, Тамбове или в другом каком-нибудь городе, занимающем центральное положение относительно большинства городов, но никак не в Петербурге, стоящем на окраине. Для драматических писателей и провинциальных театров, находящихся в постоянных сношениях с комитетом, положение Москвы как центрального пункта имеет большое практическое значение. Говорят, что лица, агитирующие за переселение, ссылаются на то, что в Петербурге находится цензура и Литературно-театральный комитет. Не понимаем, причем тут цензура и Комитет. Ведь администрация Общества ведается не с теми пьесами, которые поступают в цензуру, а с теми, которые уже идут на сценах театров. Не говорим уже о том, что Общество возникло в Москве, там расцвело и там оклиматилось. Петербург, пожалуй, внесет в него какие-нибудь новые течения и распорядки — на этот счет Петербург неумолим, а это едва ли желательно. В Москве больше театров, и около Москвы все города с театрами. Зачем же переносить Общество на окраину, удалять его от центра весьма естественного, практического и исторического?

Примечания

    СТАТЬИ В ГАЗЕТЕ «НОВОЕ ВРЕМЯ»

    Впервые — «Новое время»: <Бенефис Н. Н. Соловцова> — 1889, № 4628, 16 января; <Об Обществе русских драматических писателей> — № 4640, 28 января; <Бенефис В. Н. Давыдова> — № 4651, 8 февраля.

    Печатается по газетному тексту.

    В «Новом времени» Чехов печатался с февраля 1886 г. Но сперва он публиковал там только художественные произведения, и к 9 октября 1888 г., когда увидела свет заметка «Московские лицемеры», считающаяся публицистическим дебютом Чехова в газете, он напечатал в ней более трех десятков рассказов и один водевиль («Медведь»).

    С А. С. Сувориным Чехов по-настоящему сблизился в 1888 г. Приезжая в Петербург в 1886 и 1887 гг., он останавливался у Н. А. Лейкина, в гостинице или у Ал. П. Чехова. В 1888 г. он уже через два дня по приезде, 15 марта, переехал на квартиру Суворина (Письма, т. 2, стр. 213; ср. также: А. И. Суворина. Воспоминания о Чехове. — В сб.: «А. П. Чехов. Затерянные произведения. Неизданные письма. Воспоминания. Библиография». Л., 1925, стр. 187—188; И. Л. Щеглов (Леонтьев). Из дневника. — ЛН, т. 68, стр. 487). Именно тогда начались знаменитые многочасовые «разговоры» Чехова с Сувориным: «От обеда до чая хождение из угла в угол в суворинском кабинете и философия» (Письма, т. 2, стр. 213). Неделя, прожитая у Сувориных, писал Чехов брату, «промелькнула как единый миг, про который устами Пушкина могу сказать: „Я помню чудное мгновенье...“ В одну неделю было пережито: и ландо, и философия, и романсы Павловской, и путешествия ночью в типографию, и „Колокол“, и шампанское, и даже сватовство...» (там же, стр. 216). (О другом своем визите в Петербург — в конце 1888 г. — Чехов написал: «Две недели, прожитые у Суворина, прошли как единый миг». — Там же, стр. 94.)

    Только после этой встречи письма Чехова к Суворину приобретают те свойства и черты, которыми они прославились и благодаря которым вошли в историю литературы и русской общественной мысли, — черты свободной эмоционально-философской медитации, затрагивающей как самые жгучие вопросы современности, так и вечные проблемы бытия.

    С 13 по 22 июля 1888 г. Чехов гостил у Сувориных на их даче в Феодосии. В первом же письме после Феодосии Чехов отмечал, что «поближе познакомился» с Сувориным и он стал для него «своим человеком...» (Письма, т. 2, стр. 322). «Я не написал ни одной строки, — жаловался он своим домочадцам накануне отъезда с суворинской дачи. — <...> Встаю я в 11 часов, ложусь в 3 ночи, целый день ем, пью и говорю, говорю без конца. Обратился в разговорную машину. Суворин тоже ничего не делает, и мы с ним перерешали все вопросы» (там же, стр. 298). «Целый день проводим в разговорах, — описывал Чехов свою феодосийскую жизнь И. Л. Леонтьеву (Щеглову). — Ночь тоже. И мало-помалу я обращаюсь в разговорную машину. Решили мы уже все вопросы и наметили тьму новых, еще никем не приподнятых вопросов. Говорим, говорим, говорим и, по всей вероятности, кончим тем, что умрем от воспаления языка и голосовых связок. Быть с Сувориным и молчать так же нелегко, как сидеть у Палкина и не пить» (там же, стр. 297). Основным внутренним двигателем этих споров и «разговоров» было то, что Чехов в том же письме к Леонтьеву определил как «воплощенная чуткость» Суворина. «В искусстве он изображает из себя то же самое, что сеттер в охоте на бекасов, т. е. работает чертовским чутьем и всегда горит страстью». Любопытно, что в своих воспоминаниях Суворин определил главную особенность Чехова-собеседника тем же самым словом: «Наедине с приятелем или в письмах он судил с необыкновенной тонкостью и чуткостью о людях и о жизни...» (А. Суворин. Маленькие письма. DXV. — «Новое время», 1904, № 10179, 4 июля).

    Суворину, безусловно, импонировали некоторые стороны чеховского миросозерцания — именно о них он говорил в своей статье об «Иванове»: «Миросозерцание у него совершенно свое, крепко сложившееся, гуманное, но без сентиментальности, независимое от всяких направлений <...> Это позволяет ему смотреть прямо в глаза природе и людям и, нимало не лукавя, приветствовать живую жизнь всюду, где она копошится. Ничего отравленного какими-нибудь предвзятыми идеями нет у этого талантливого человека» (А. Суворин. «Иванов», драма в 4 д. Антона Чехова. — «Новое время», 1889, № 4649, 6 февраля). Но даже из этой статьи видно, что в Чехове Суворин видел некую апологию «здравого смысла» и обыденной жизни: «У него все самое обыновенное и заурядное, общечеловеческое, обыкновенные дети, простые мужчины и простые женщины <...> Он сам как будто хочет сказать, что надо жить просто, как все, и вносить свои лучшие силы, лучшие намерения в развитие этой простой, обыкновенной жизни...» (там же). Об этом же Суворин писал и после смерти Чехова. И хотя «в нем соединялся поэт и человек большого здравого смысла» («Новое время», 1904, № 10179, 4 июля), второй, по Суворину, в Чехове преобладал.

    Поэтому вполне понятно, что Суворин был заинтересован в авторе-публицисте, который, как представлялось ему, целиком стоит на тех же позициях, что и он, Суворин (адептом «здравого смысла», «простой жизни», «малых дел» критика будет считать Чехова еще много лет после). Очевидно, в это же феодосийское лето Суворин предлагал Чехову «занять в газете определенное рабочее и денежное положение» (Письма, т. 2, стр. 322) — во всяком случае, слухи об этом широко распространились (см. Письма, т. 3, стр. 370). С большой охотою Суворин печатал чеховские статьи. «Он готов ставить и печатать все, что только мне вздумалось бы написать», — говорил Чехов (А. Н. Плещееву, 2 января 1889 г.).

    Чеховское отношение к сотрудничеству в «Новом времени» известно по пересказам А. С. Лазарева (Грузинского) и Н. К. Михайловского: лучше пусть читатели получат его рассказ, чем какой-нибудь «недостойный, ругательный фельетон». «У газеты 50 000 читателей <...> этим пятидесяти, сорока, тридцати тысячам гораздо полезнее прочитать в фельетоне 500 моих безвредных строк, чем те 500 вредных, которые будут идти в фельетоне, если я своих не дам» (Письма, т. 2, стр. 525—526)1. (Ср. в рассказе Чехова 1884 г. «Марья Ивановна»: «Если мы уйдем и оставим наше поле хоть на минуту, то нас тотчас же заменят шуты в дурацких колпаках <...> да юнкера, описывающие свои нелепые любовные похождения...») «Служа в „Новом времени“, — писал он брату, — можно не подтасовываться под нововременскую пошлость» (там же, стр. 521). С самого начала, таким образом, Чехов исходил из возможности честной публицистики в «Новом времени», тем более, что от него «Суворин не требовал <...> никаких компромиссов с „Новым временем“» (А. В. Амфитеатров. Собр. соч., СПб., 1911—1916, т. 35, стр. 197).

    О делах газеты Чехов говорил с Сувориным и ранее (см. письмо Ал. П. Чехову от 7 или 8 сентября 1887 г.), но только теперь, писал он, «живя у Суворина, я поближе познакомился с целями, намерением и habitus’ом „Нового времени“. Со мной были откровенны» (Письма, т. 2, стр. 301). «Положение нововременских дел мне известно», — сообщал он К. С. Баранцевичу 3 февраля 1889 г. (Письма, т. 3, стр. 141). Чехову небезразлична тематика «Нового времени», и он говорит о ней издателю, рекомендует новых сотрудников, сам редактирует рассказы молодых литераторов, печатавшихся в «Новом времени» (см. раздел «Редактированное» в наст. томе). «Скучно пробавляться одною беллетристикой, хочется и еще что-нибудь», — замечал он в письме к брату (Письма, т. 3, стр. 75) и советовал ему писать передовые (там же, стр. 77). Пишет он их и сам, в октябре — декабре выступая с публицистикою трижды. Это — «Московские лицемеры» (написано 7 октября, опубликовано 9 октября 1888 г.), статья о Пржевальском (написана 24 октября, напечатана 26 октября) и «Наше нищенство» (написано 18 ноября, опубликовано 4 декабря).

    То, что чеховских статей между 9 октября и 4 декабря в газете более не появлялось, можно считать установленным — «Московских лицемеров» Чехов сам назвал дебютом, а 18 ноября он сообщал Ал. П. Чехову: «Сегодня я послал третью передовую». В письме к Е. М. Линтваревой от 23 ноября 1888 г. Чехов говорит об объеме статей и перечисляет все свои темы: «Пишу я статьи в 100—200 строк, не больше, пишу о чем угодно: о путешественниках, о татарах, об уличном нищенстве, о всякой всячине» (следы замысла неосуществленной статьи о судьбе татар также отыскиваются — см. Письма, т. 3, стр. 79).

    Гораздо больше вероятия, что чеховские материалы могли появиться в «Новом времени» в декабре 1888 — январе 1889 г. За эти месяцы Чехов дважды гостил у Суворина, всякий раз почти по две недели. Уже сам этот факт может служить настораживающим сигналом.

    Прежде всего потому, что в своем общении Чехов имел дело не с обычным собеседником, но с владельцем популярной газеты. Вторая причина — некоторые важные особенности чеховской публицистики. Говоря о ней, обычно — вольно или невольно — подразумевают прежде всего такие вещи, как «Пржевальский», «Наше нищенство», «В Москве» — статьи, очерки обобщающего характера, и иногда даже с элементами обобщения образно-художественного («В Москве», «Из Сибири»). Меж тем, если рассмотреть публицистику Чехова в целом, т. е. заметки, статьи, рецензии, отклики в «Зрителе», «Москве», «Осколках», «Петербургской газете», «Будильнике», то статьи общего характера займут в его наследии в количественном отношении ничтожное место, а в подавляющем большинстве окажется фельетонистика «репортерского» типа, откликающаяся на самые свежие события, злобу дня, явления театральной и литературной жизни. Только одно простое перечисление тем «Осколков московской жизни» могло бы занять не одну страницу.

    К «конкретной» публицистике Чехов относился и позже без всякого предубеждения, советуя, например, Ал. П. Чехову писать о нижегородских купцах. Близкую самому Чехову публицистическую программу находим в его статье 1890 г. «В. А. Бандаков»: «Обладая по природе своей крупным публицистическим талантом, в высшей степени разнообразным, он редко останавливался на отвлеченных богословских темах, предпочитая им вопросы дня и насущные потребности того города и края, в котором он жил и работал; неурожаи, повальные болезни, солдатский набор, открытие нового клуба — ничто не ускользало от его внимания» (Сочинения, т. 16, стр. 244).

    Это не значит, однако, что Чехов был теоретиком и практиком заметок «на случай» — даже в его ранней, «осколочной» фельетонистике постоянны обобщения общественного и морально-этического плана, не говоря уж о публицистике поздней. Но и в этой поздней публицистике отправной точкою любого обобщения всегда служит конкретный факт, и в этом смысле ее связь с «Осколками московской жизни» и «Среди милых москвичей» гораздо теснее, чем может показаться на первый взгляд — как гораздо теснее связана с ранней юмористикой зрелая проза Чехова: в ней важнейшие художественно-философские смыслы надстраиваются над предметной деталью, эпизодом, бытовой ситуацией, тесно связываются с нею и вырастают из нее.

    Суворин был человеком острейшей восприимчивости, огромной любознательности к эпизодам общественной жизни и любопытства к деталям жизни личной. Это очень хорошо видно из его дневника, заполненного самыми разномасштабными сведениями — от высокой европейской политики до великосветских (а сплошь и рядом; совсем не великосветских) слухов и сплетен, из его «Недельных очерков и картинок», сменившихся затем «Письмами к другу», «Маленькими письмами», адресовавшимися им читателям «Нового времени» более трех десятилетий. И в его газете факт, слух, случай всегда ценились высоко. Но это был не сырой материал «Московского листка», «Новостей» или «Петербургской газеты». «То, о чем говорят» препарировалось, обыгрывалось в «Маленькой хронике», «Маленьком фельетоне», обзорах газет и журналов, письмах, подвалах опытнейших, выработавшихся в самой газете журналистов, таких, как В. П. Буренин, Ф. И. Булгаков, А. А. Дьяков (Житель), В. С. Лялин (Петербуржец), К. А. Скальковский, В. К. Петерсен (А—т) и др. И нет никаких сомнений, что Суворин, как рачительный хозяин огромной и хорошо налаженной фирмы, активно побуждал Чехова выносить на газетную полосу те впечатления, мысли по поводу событий культурной и общественной жизни, которыми Чехов делился с ним в бесконечных ночных «вышагиваниях» по его кабинету; не исключено, что Суворин, умевший «создавать газетных людей» (Н. Снессарев. Мираж нового времени. Почти роман. СПб., 1914, стр. 11), имел и более далекие цели. Все материалы такого рода немедленно печатались. Так было, например, с серией известных чеховских заметок, написанных во время пребывания в Петербурге в январе 1893 г. 12 января Чехов присутствует на обеде беллетристов, 13-го — на спектакле в Александринском театре. И уже 14 января в «Новом времени» появляются две его заметки — об обеде и о спектакле. 22 января он — на бенефисе И. А. Мельникова, а 23-го в газете уже напечатано его сообщение об этом бенефисе; 24-го он — в Мариинском театре на концерте оперных артистов Н. Н. и М. И. Фигнер, а на другой день в «Новом времени» можно было прочесть его заметку о супругах Фигнер. Огромный опыт фельетонной работы не прошел даром; статьи писались «залпом» (Письма, т. 3, стр. 41). Тут же, ночью, они шли в набор — в подобных случаях Суворин был очень оперативен2.

    Уже эти факты заставляют с особенною внимательностью читать номера «Нового времени», выходившие в те дни, когда Чехов гостил в Петербурге. Это относится, разумеется, и к номерам, появлявшимся не только после их петербургских встреч (так, «Вопрос» был обсужден в московских разговорах 8 октября, а 11-го он уже был напечатан), но безусловно, что когда Чехов жил в петербургской квартире Суворина и были возможны «путешествия ночью в типографию» (Письма, т. 2, стр. 216), условия для «летучей» публицистики были особенно благоприятны.

    Атрибутируя чеховские заметки 1893 г., С. Д. Балухатый писал об одной из них: «Тема статьи Чехова не была для него случайной» (Чеховский сб., стр. 17). Это можно сказать и о прочих темах его поздней публицистики — все они находят давние и недавние параллели в чеховской прозе, переписке, его высказываниях, донесенных до нас памятью современников. Но, пожалуй, самой неслучайной темой для Чехова конца 1888 — начала 1889 г. был театр.

    В эти месяцы появилось «Предложение», состоялась премьера водевиля «Медведь», написан новый конец «Калхаса»; Чехов перерабатывает «Иванова» и ведет переговоры о его постановке, помогает Суворину в постановке «Татьяны Репиной», в письмах сообщает о замыслах театральных рецензий, пьес и т. п. Никогда раньше Чехов не был так погружен в театральные дела. И когда в январе 1889 г. Чехов приехал в Петербург, то театр, несомненно, был первейшим предметом разговоров с Сувориным, страстным театралом, к тому же недавно вступившим на стезю драматурга.

    Но задавшись целью более конкретного установления тематики этих разговоров (а значит и гипотетических чеховских газетных откликов), необходимо задать вопрос: с какими театрами и актерами Чехов был тогда теснее всего связан?

    Прежде всего это театр Ф. А. Корша, в котором в 1887 г. был поставлен «Иванов», а 28 октября 1888 г. — «Медведь», где Чехов бывал на репетициях и дела и положение которого издавна знал более дел любого другого театра. Несложно назвать и имена актеров: это артисты Александринского театра П. М. Свободин и В. Н. Давыдов и актер коршевского театра Н. Н. Соловцов.

    Заметки Чехова о театре Корша и П. М. Свободине известны (см. т. 16 Сочинений, стр. 242—243).

    В январе — феврале 1889 г. произошли важные события в артистической жизни Соловцова и Давыдова: оба получили по бенефису. И об обоих этих событиях появились заметки в «Новом времени». Есть основания полагать, что чеховская «бенефисная публицистика» должна быть пополнена двумя этими статьями.

    Первая — о бенефисе Соловцова — напечатана в номере от 16 января. Во время написания этой заметки (13 или 14 января) в Москве находился Суворин (приехавший на репетиции своей пьесы «Татьяна Репина» в Малом театре 13 января), что уже повышает вероятность печатания Чеховым заметок о событиях, которых он был свидетелем.

    5 января 1889 г., когда Суворин был еще в Петербурге, Чехов писал ему: «Напечатайте петитом прилагаемую заметочку. Соловцов просил меня сделать ему рекламу. Я исполнил его желание, но, кажется, так, что он больше уж никогда не попросит». Заметку Суворин немедленно отправил в набор: в номере «Нового времени» от 7 января она уже была опубликована.

    Чехов имел основания думать, что Соловцов останется заметкою недоволен — в ней шла речь о репертуаре коршевского театра, о самом же Соловцове, кроме собственно информации о бенефисе, не говорилось ничего (т. 16 Сочинений, стр. 242). Однако и все последующие письма Соловцова Чехову (ГБЛ) переполнены просьбами: уже в этом году он просит для театра М. М. Абрамовой, куда он перешел от Корша, «Лешего» (см. об этом также: М. П. Чехов. Антон Чехов, театр, актеры и «Татьяна Репина». Пг., 1924, стр. 18; Вокруг Чехова, стр. 199—200), позже «в память нашей прежней дружбы и добрых отношений» просит — уже для своего театра — «Чайку», потом — «Три сестры» и т. п. Заметка о бенефисе могла быть продолжением просимой «рекламы».

    В новой заметке речь идет уже о самом Соловцове. Но ощутима явная перекличка с главной мыслью предыдущей — в том, что классический репертуар «весьма редко появляется на коршевской сцене». Идею классического репертуара Чехов отстаивал давно. Еще в статье 1882 г. он писал: «Стоит ли в театре Пушкина играть „Гамлета“ или не стоит? не раз слышался вопрос. Этот вопрос праздный. Шекспира должно играть везде» (Сочинения, т. 16, стр. 20). Позже, в «Осколках московской жизни» Чехов, приветствуя цели и задачи Шекспировского общества, опять противопоставляет современный и классический репертуар, говоря, что Общество «дает приют любителям, не удовлетворяющимся русским водевилем и доморощенною драмою» (там же, стр. 81). Пьесы современных драматургов, и, в частности, идущие в театре Корша, Чехов едко высмеивал в статье «Модный эффект» (1886), писал о «психопатических пьесах» в его театре (Письма, т. 3, стр. 60) и т. п.

    Мысль обеих заметок о редкости в коршевском репертуаре классических пьес находим в письме, написанном незадолго до того, в октябре 1888 г.: «„Севильский обольститель“ написан стихами, требует специальных декораций и костюмов и, во всяком случае, не 2—3 репетиций, а больше; поэтому Коршу он не ко двору. У него в ходу легкие пьесы водевильного свойства» (А. Н. Маслову-Бежецкому. — Письма, т. 3, стр. 20). Об отсутствии у Корша хороших костюмов и декораций Чехов еще не раз упомянет в письмах этого года.

    Чувство меры и сдержанность, которые с похвалою отмечаются в игре Соловцова, всегда числились среди основных положений чеховской театральной эстетики: в театральных рецензиях он не раз высмеивал «слезоточивых» и «вспыльчивых» актеров (см. Сочинения, т. 16, стр. 47, 172, 173). таких, которые «стараются говорить грудным, замогильным голосом и без надобности рвут на себе волосы» (там же, стр. 80); ср. изображение игры провинциального актера в рассказе «Трагик» (1883). (Здесь была еще одна точка схождения с Сувориным, отстаивавшим значение «той драматической школы, которая стоит за естественность, за простоту и правду и гонит ходульность». — А. С. Суворин. Театральные очерки (1866—1876). СПб., 1914, стр. XIV.)

    Сдержанная оценка роли Кина в начале рецензии не противоречит общему отношению Чехова к Соловцову, у которого он находил и достоинства и недостатки. Так, 2 ноября 1888 г. он писал И. Л. Леонтьеву (Щеглову): «Теперь о „Медведе“. Соловцов играл феноменально, Рыбчинская была прилична и мила <...> Но, душа моя, играют Соловцов и Рыбчинская не артистически, без оттенков, дуют в одну ноту, трусят и проч.» При разговоре о чеховской оценке Соловцова часто цитируют первую фразу этого отзыва. Заключительная фраза оценку несколько корректирует; добавочное уточнение в понимание этой оценки вносит комментарий первого публикатора данного письма, его адресата: «Соловцов играл феноменально, — пишет он мне, цитируя любимое словечко режиссера театра Корша» (И. Л. Щеглов. Из воспоминаний об Антоне Чехове. — Чехов в воспоминаниях, стр. 150).

    Косвенным подтверждением того, что Чехов накануне смотрел «Кина», может служить его письмо к А. Н. Плещееву от 15 января, где он, очевидно по свежему впечатлению, писал: «До такой степени возненавидел свою пьесу, что готов кончить ее словами Кина: „Палками Иванова, палками!“»

    Очень похоже, что Чехову принадлежит заметка о бенефисе еще одного актера, которого он близко знал и к которому относился тепло, — В. Н. Давыдова. С Давыдовым Чехов был знаком со времени постановки «Иванова». В это время артист, как сообщал М. П. Чехов И. В. Федорову, «стал бывать <...> запросто» в доме Чеховых (Ив. Федоров. Актер и драматург. — «Советское искусство», 1939, № 56 (636), 14 июля: см. также: А. А. Плещеев. За кулисами. — «Исторический вестник», 1910, № 9, стр. 833—834; он же. Что вспомнилось. Актеры и писатели. Т. III. СПб., 1914, стр. 113—116). «Он играл у меня в „Иванове“, и по этому случаю мы с ним приятели», — писал Чехов Д. В. Григоровичу 12 января 1888 г. Все это было во время той, двухлетней «эмиграции в Москву», о которой говорится в заметке. (Чехов, безусловно, знал об этой «эмиграции» с самого ее начала — см. «Пестрые сказки» в наст. томе.) В письме между 7 и 10 марта 1888 г. Чехов поздравлял артиста с ее окончанием и отъездом «в родные Палестины»; в письме от 23 апреля 1888 г., достаточно полно характеризующем отношение Чехова к Давыдову, находим главные мотивы бенефисной заметки: «Петербург выиграл, а Москва в проигрыше; мы остаемся без В. Н. Давыдова, а я лично без одного из тех знакомых, расположение которых я особенно ценю. Ну, да что поделаешь! Хотя и не хочется мириться с мыслью, что Вы уже совсем бросили Москву, а я все-таки рад, что Вы уехали: в Питере, около семьи, Вам будет легче житься, да и тому же в Питере народ хотя и черствее, но умнее и более способен оценить такую силищу, как у Вас. Желаю Вам всякого успеха и спасибо за прошлый сезон. Я рад, что судьба, хотя и не надолго, столкнула меня с Вами и дала мне возможность узнать Вас». В декабрьский визит Чехова в Петербург в этом же году нашла подкрепление еще одна из тем заметки: в Москве Давыдов жил один, теперь же Чехов познакомился с его семьею (ср. в письме Суворину от 14 февраля 1889 г.: «Давыдов и Свободин очень и очень интересны. Оба талантливы, умны, нервны, и оба, несомненно, новы. Домашняя жизнь их крайне симпатична»).

    Но наиболее важным для атрибуции является письмо Давыдова, полученное Чеховым приблизительно за две недели до наиболее вероятного времени писания заметки, как бы дающее материал для всех главных ее тем и мотивов и провоцирующее самый ее тон. В нем говорится о денежных делах, есть и семейная тема, идет речь о плохом ведении дела в «антихудожественном» Петербурге, сквозит и «горячее отношение к искусству» и независимость, нежелание подчиниться тому, что в театре видят «торговое предприятие», и готовность «бросить все» (как он и сделал за два года перед тем). «Что сказать Вам о себе? В семье у меня, слава богу, обстоит благополучно, в этом отношении я совершенно счастлив и покоен. Не могу сказать того же о моей театральной деятельности. Театральное дело здесь ведется так плохо, что заставляет меня весьма и весьма часто переживать очень тяжелые минуты. В такие минуты является горячее желание бросить это дело (которое я, между прочим, так люблю) и уйти куда-нибудь подальше, так, чтобы даже и не слыхать о театре. Невыразимо тяжело и грустно видеть, что из этого дела, которое я привык ставить так высоко, которому придаю такое громадное воспитательное значение, здесь, где имеются все средства для хорошего ведения этого дела, сделали какое-то торговое предприятие, единственное назначение которого давать во что бы то ни стало большие барыши. Для достижения этой цели всякие средства считаются пригодными; и в этом храме искусства, превращенном в толкучий рынок, не стыдятся торговать таким хламом, как все те пиэсы, которые для нынешнего дня составляют преобладающий элемент в репертуаре текущего сезона, лишь бы этот хлам давал хороший доход. Да и это ли одно!» «Впрочем, обо всем этом, — заключал Давыдов, — поговорим при свидании» (15 января 1889 г. — ГБЛ).

    Свиданье это состоялось через неделю, когда Чехов приехал в Петербург, их было даже два — 21 и 22 (или 23) января (Летопись, стр. 219—220), оба были продолжительны, и собеседники имели возможность более подробно обсудить все эти вопросы. Во время этих свиданий Чехов мог и в полной мере познакомиться с «чувством независимости в артисте», которым тот мог поспорить с самим предполагаемым автором заметки, так это чувство ценящим. «С нудным Давыдовым ссорюсь и мирюсь по 10 раз на день», — писал он в эти дни М. П. Чехову (Письма, т. 3. стр. 141). Спор шел о новой редакции пьесы «Иванов». «После Вашего ухода, — писал Давыдов, — я еще несколько раз прочитал роль Иванова в новой редакции и положительно не понимаю его теперь <...> Как друг, как человек, уважающий Ваш талант и желающий Вам от души всех благ, наконец, как актер, прослуживший искусству 21 год, я усердно прошу Вас оставить мне Иванова, каким он сделан у Вас в первой переделке, иначе я его не понимаю и боюсь, что провалю. Даю Вам слово, что это не каприз, а чистосердечное объяснение и желание как Вам, так и себе добра. Если почему-либо нельзя исполнить мою просьбу, то я готов с большим удовольствием играть Косых, чем Иванова» (ГБЛ; дата рукой Чехова: «89.I.22»; подчеркнуто адресантом; Письма, т. 3, стр. 381).

    Не должно смущать местоимение «нас» в статье москвича. Статья шла без подписи, шла она в петербургской газете. Аналогичный пассаж находим в чеховской заметке о М. А. Потоцкой: «Вспомним, если угодно, про г-жу Ильинскую, которая на образцовой сцене Малого театра пользовалась выдающимся успехом, но, попав к нам и просидев без дела лет десять, возбуждала потом удивление в приезжих москвичах <...> В режиме нашей Александринской сцены есть что-то разрушительное...» (Сочинения, т. 16, стр. 262. Разрядка наша. — Ред.).

    Несмотря на трудности стилистической атрибуции театральных рецензий (см. предисловие к примечаниям наст. тома), можно рискнуть, однако, отметить некоторые элементы чеховской мелодики и предпочтение сложно-сочиненных конструкций с союзом «и». Отметим также отсутствие в них запятой перед «и» — типичная черта индивидуальной чеховской пунктуации, не находящая аналогии в других статьях «Нового времени».

    По сдержанной лаконичности стиля заметки выделяются на фоне материала отдела «Театр и музыка», так же как и некоторыми элементами содержания — и прежде всего выдвижением на передний план этических моментов.

    Договориться о напечатании заметки с Сувориным (кстати сказать, разделявшим с Чеховым высокое мнение о Давыдове-актере — см. статью Суворина «Бенефис г. Давыдова» — «Новое время», 1889, № 4655, 12 февраля) Чехов мог во время своего визита в Петербург 19 января — 2 февраля 1889 г.

    Кроме этих бенефисных заметок, Чехову, очевидно, принадлежит еще одна маленькая статья, написанная во время январского его пребывания в Петербурге в 1889 г. и опубликованная в конце месяца в «Новом времени». Авторство Чехова устанавливается на основании подсчета строк в счете, присланном 3 июня 1889 г. конторой «Нового времени» (ДМЧ).

    В этом счете указано количество строк и гонорар по известным произведениям Чехова этого года: «Княгиня», «Вынужденное заявление», «Предложение»3. Но кроме этого из счета явствует, что Чехову причиталось получить гонорар за какие-то 50 строк по № 4640 (от 28 января). Из всех материалов номера, включая международные корреспонденции, внутренние известия, придворную, церковную и судебную хронику, такой объем имеет только одна заметка в рубрике «Театр и музыка», посвященная Обществу русских драматических писателей и оперных композиторов.

    Утверждению об авторстве Чехова не противоречит и содержание заметки; оно живо перекликается с многочисленными высказываниями об Обществе русских драматических писателей и оперных композиторов в письмах Чехова, его публицистике, а также с его деятельностью как члена этой организации.

    Первое упоминание об Обществе у Чехова находится в «Осколках московской жизни», напечатанных 18 мая 1885 г.

    В письмах оно начинает появляться с октября 1887 г., когда в театре Корша готовился к постановке «Иванов». 20 октября 1887 г. Лейкин советовал Чехову вступить в Общество (ГБЛ; Письма, т. 2, стр. 425); 16 ноября — дата вступительного официального прошения Чехова в Общество (см. там же, стр. 150).

    Но особенно активно делами Общества Чехов был занят в конце 1888 — начале 1889 г. В октябре — декабре в письмах он советует Суворину и А. Н. Маслову (Бежецкому) вступить в члены Общества и предлагает свою помощь (см. Письма, т. 3, стр. 29, 30, 31; позже он запишет туда Н. М. Ежова — см. там же, стр. 296). 7 ноября 1888 г. он писал Суворину о задачах Общества, а 16 ноября в письме Ал. П. Чехову разъяснял некоторые юридические стороны деятельности этой организации. 5 января 1889 г. Чехов сообщил Суворину, что собирается записать его в члены Общества, и через два дня это сделал.

    Общество в это время переживало кризис. В среде литераторов-драматургов все громче раздавались голоса о пересмотре его устава, порядка отчисления гонораров и т. п. «Общество драматических писателей, учрежденное еще при Островском, носило характер чиновничий, — вспоминал Вл. И. Немирович-Данченко. — Все дело вел секретарь, занимавший видное место в канцелярии генерал-губернатора. Этот секретарь и казначей, тоже очень крупный чиновник, составляли всю головку Общества. Надо было вырвать у них власть, ввести в управление писателей, разработать новый устав и т. д. Это было трудно и сложно. <...> „Заговорщики“ собирались большею частью у меня. В новое правление проводились я, Сумбатов-Южин, еще один драматург-адвокат и Чехов» (Вл. И. Немирович-Данченко. Из прошлого. М., 1938, стр. 43. Секретарь — И. М. Кондратьев, казначей — А. А. Майков, драматург-адвокат — В. А. Александров. См. на стр. 287 сноску о результатах голосования в комитет).

    Свидетельство Немировича-Данченко о личном участии Чехова, которого «втянули в борьбу», в сходках «новой партии» очень ценно и вносит дополнительные объяснительные детали в его письма и публицистику, связанную с Обществом. Однако Немирович-Данченко не совсем точен, когда пишет, что именно он и его друзья «втягивали его в интересы театрального быта» и что Чехов «больше всего наблюдал». Уже первый печатный отклик — в «Осколках» — показывает, что Чехов еще в 1885 г. был достаточно хорошо осведомлен в делах Общества; сам тон заметки говорит о желании ее автора в какой-то степени воздействовать на эти дела, что Чехов и пытался осуществить в своей деятельности в 1888—1889 гг. В «осколочной» заметке Чехов, в частности, писал: «Общество <...> по-прежнему изображает из себя благотворительный комитет: на счет пишущей братии откармливает своих секретарей и писарей. <...> Оно по-прежнему поражает мир своими решениями. Так, недавно решили, чтобы премия выдавалась пьесам, содержащим в себе никак не менее трех актов. Удивительно... Ну, а если 2-х-актная пьеса поручика окажется в тысячу раз лучше и талантливее 18-актной трагедии какого-нибудь действительного статского? Чтобы еще более затормозить молодым путь к получению премий, порешили также, чтобы премированная пьеса игралась в столицах, но отнюдь не в провинции. Удивительно!» (Сочинения, т. 16, стр. 168).

    Характерно, что уже в этой заметке есть то, что сохранится во всех последующих чеховских высказываниях — эпистолярных и печатных, — осмеивание бюрократизма Общества и подчеркивание главной его цели — реальной помощи литераторам, то, о чем он говорил в письме Суворину от 7 ноября 1888 г.: «На Драмат<ическое> общество я смотрю как на коммерческое учреждение. У него единственная цель: стараться, чтобы члены получали возможно больше. Это такая хорошая цель, при которой все остальные не стоят яйца выеденного. Виктор Крылов большой сукин сын, но ввиду цели я бы первый подал голос за то, чтоб он был председателем. Пока председательствуют иконы, а не работники, в Обществе порядка не будет».

    Вся дальнейшая деятельность Чехова в Обществе в 1888—1890 гг. подтверждает активность его позиции в это время. С ним советуются по основным вопросам — например, о выборах председателя («гг. члены интересуются знать мое мнение» — Письма, т. 3, стр. 160); он хлопочет перед Сувориным о «печатании пьес, принадлежащих Обществу» (там же, стр. 162). На годичном собрании членов Общества в Петербурге 25 марта 1889 г. он был единогласно избран членом комитета («Петербургская газета», 1889, № 83, 26 марта), что было подтверждено и на общем собрании в Москве 10 апреля 1889 г. (голоса петербургских членов учитывались при голосовании4) — одном из важнейших в истории Общества. На нем в числе прочих подымались вопросы, о которых, начиная с «Осколков московской жизни», постоянно говорил Чехов: о Грибоедовской премии и пересмотре ее устава (см. «Устав Грибоедовской премии» в разделе «Коллективное» наст. тома), об уменьшении вычетов из гонорара («Новое время», 1889, № 4712, 13 апреля; «Обзор деятельности Общества русских драматических писателей и оперных композиторов за XXV-летие его существования. 1874—1899». М., 1899, стр. 43—44; В. В. Билибин. Общество русских драматических писателей и оперных композиторов. Записка. М., 1901). Собрание и его результаты продолжали волновать Чехова — он писал об этом Суворину 11 и 17 апреля. «Новых порядков не ждите, — говорил он в последнем письме. — До тех нор не ждите новых порядков, пока в Обществе будут больше всех говорить и протестовать те, кто меньше всего заинтересован в делах Общества. Посылаю Вам маленькую глупость, направленную против бунтарей, которые, если дать им волю, ухлопают Общество». Этой «глупостью» была публицистическо-драматическая пародия «Вынужденное заявление» (см. Сочинения, т. 7, стр. 248—250).

    Вплоть до отъезда на Сахалин Чехов принимал активное участие в делах Общества — участвовал в заседаниях Комитета, избирался членом комиссии по пересмотру устава и т. п. «Боевое общее собрание было очень горячей схваткой, — писал в своих мемуарах Немирович-Данченко. — Мы победили. <...> Наша задача была только выработать и провести новый устав, чем мы целый год и занимались, продолжая воевать» (Вл. И. Немирович-Данченко. Из прошлого, стр. 43). Новый устав Общества был утвержден 12 марта 1891 г. Главное нововведение заключалось в разделении членов на имеющих право голоса на общих собраниях и его не имеющих. К первым относились лица, пьесы которых постоянно ставились на сценах (ср. об этом у Чехова в «Вынужденном заявлении...»).

    Текст атрибутируемой заметки, рассматривающей конкретные практические вопросы, которые не раз подымались в письмах Чехова этого времени (о скончавшемся С. А. Юрьеве, новом председателе и т. п.), вполне вписывается в общий контекст его деятельности, связанной с Обществом.

    Чехов приехал в столицу 19 января и, как обычно, остановился у Суворина. Естественно, что все эти столь волновавшие его вопросы обсуждались с Сувориным, которого Чехов всего за двенадцать дней до этого сам записал в члены Общества. В первые дни по приезде Чехов был занят визитами (к Д. В. Григоровичу, А. Н. Плещееву, С. Н. Худекову, два посещения В. Н. Давыдова) и работой над рассказом «Княгиня». Заметка была написана скорее всего непосредственно перед ее публикацией. Во всяком случае доподлинно известно (из письма Чехова Суворину от 23 октября 1889 г.), что как раз накануне, 26 или 27 января, ночью Чехов сидел у Суворина и переделал рассказ Юшина (Е. Ф. Кони) «Мытарство грешной души», который был напечатан 28 января, в одном номере с заметкою об Обществе русских драматических писателей и оперных композиторов.

    Сноски из примечаний

    1 Ср. полемику 1890—1891 гг. на эти темы в связи с «Новым временем» между А. И. Эртелем и В. Г. Чертковым («Письма А. И. Эртеля». М., 1909, стр. 217—232) и позднейшее резюме Черткова: «Чем хуже общее содержание газеты, тем иногда желательнее поместить туда что-нибудь, что считаешь хорошим» (там же, стр. 405).

    2 Ср. в письме В. В. Стасова 1898 г.: «Он берет мою статью из моих рук, надписывает на ней карандашом: „набрать на завтра“ и в ту же секунду отправляет в типографию, не только не читая, но даже не заглянув на заглавие» («Исторический архив», 1956, № 3, стр. 126).

    3 Счет помогает решить также неясный вопрос об участии Чехова в примечании «От редакции» в «Вынужденном заявлении» (см. Сочинения, т. 7, стр. 669). Составляющие это примечание 16 строк Чехову не были оплачены и, таким образом, ему не принадлежат.

    4 По количеству голосов Чехов шел следом за главными деятелями «старой» и «новой» партий и даже сильно опередил В. А. Александрова: А. И. Сумбатов — 78, Вл. И. Немирович-Данченко — 75, И. М. Кондратьев — 68, И. В. Шпажинский — 68, А. П. Чехов — 61, Вл. А. Александров — 43 («Новости дня», 1889, № 2071, 12 апреля; «Новое время», 1889, № 4712, 13 апреля; последняя статья принадлежит, очевидно, Вл. И. Немировичу-Данченко. 11 апреля 1889 г. Чехов сообщал Суворину: «Немирович-Данченко говорил, что пошлет Вам отчет о заседании». Других отчетов, кроме этой статьи и «Московского фельетона» А. Д. Курепина в номере от 15 апреля, в газете не появлялось).

© 2000- NIV